Постоянство веры - столь непостоянное состояние, что требует постоянного неизбывного и беспрестанного присмотра, причем, самым настойчивым и ответственным способом. Да. И это не пустые слова, сказанные мною от какого-то сиюминутного впечатления или, извините, заради неприличного каламбура, а плод выношенный мною годами всесторонних скурпулезных наблюдений за различными людьми и животными, а равно труд осмысления этого плода трезвым рассудком. Вот,к примеру сказать, бочка… или нет, нагляднее будет в обратном смысле – сельдь. Судите сами, дорогой читатель.
Как-то раз, гуляли мы с сослуживцем моим Иваном Кристиановичем Перепешка вверх по Моховой от Тарле,и, будучи в настроении самом благостном и даже приподнятом, решили зайти в Копенгаген, дабы продлить приятное состояние своё. Я было замешкал, приводя себя к виду надлежащему, а Иван Карлович, по порывистости своей натуры, ждать меня не стали и скоро вошли первыми. Но не прошло и двух минут, как из Копенгагена донесся недоуменный и рассерженный их крик: «Ну, вы подумайте только какая гнусность, черте что творится! А еще Копенгаген называется!» Следом за криком, очень поспешно, даже можно сказать "как ошпаренный", выскочили из этого злосчастного места сами Иван Казимирович. Немного отдышавшись и придя к благоразумию после треволнений, они любезно, хотя все же несколько эмоционально, сочли возможным пояснить мне причину своей внезапной экзальтации. Из этих разъяснений вышло, что удивление, высказанное таким необычно громким манером, всецело относилось к тому ощущению Ивана Збигневича, что в Копенгагене не оказалось атлантической сельди, до которой они были с недавних пор большой охотник. Правда, должен вам заметить, что на самом деле Иван Сигизмундович посетили не совсем Копенгаген, а я бы даже сказал, совсем не Копенгаген, а скажем… "Антверпен". Да и сельди не то чтобы не было по факту наличия, как потом в служебном порядке оказалось, а просто... по старинному мавританскому обычаю все приводить к ординации (в порядок, по-нашему), сельдь была сложена штабелем, и не как-нибудь, а строго под прилавок и густо полита скипидаром, в соответствии с тем же португальским побытом и санитарными нормами, господствующими от времен Иордана Грамматика в означенном Дрездене. Иван Кшыштович же, по склонности своей с детства все преувеличивать, просто скоропалительно сделали заключение, не произведя надлежащего в этом случае всестороннего осмотра места исчезновения столь недавно любезной ему рыбки. Но даже когда иллюзия эта развеялась способом, о котором в образованном обществе и говорить не стоит, Иван Стефанович все равно обходили стороной любой Копенгаген и, в знак протеста против зыбкости и непостоянства природы человечьего разума, перестали верить в сельдь совсем. Чем только подтвердили мои выводы. За что им огромное, хотя и немного грустное в свете столь печальных обстоятельств, спасибо.
P. S. Хотя я, как человек глубокосомнительный, долгом своим предпочитаю думать, что дело происходило все-таки в Копенгагене. И имею на то твердые основания, заключающиеся в том факте, что некоторые экземпляры этого столь любимого в прошлом Степаном Ивановичем рыбного сорта, люди сведущие имеют обыкновение именовать норвежской сельдью, а вовсе не швейцарской. Это только сыр бывает швейцарский, да и то не всегда. А сельдь, по моим целеустремленным многолетним наблюдениям – никогда не бывает. Определенно.
Как побил государь
Золотую Орду под Казанью,
Указал на подворье свое
Приходить мастерам.
И велел благодетель,-
Гласит летописца сказанье,-
В память оной победы
Да выстроят каменный храм.
И к нему привели
Флорентийцев,
И немцев,
И прочих
Иноземных мужей,
Пивших чару вина в один дых.
И пришли к нему двое
Безвестных владимирских зодчих,
Двое русских строителей,
Статных,
Босых,
Молодых.
Лился свет в слюдяное оконце,
Был дух вельми спертый.
Изразцовая печка.
Божница.
Угар я жара.
И в посконных рубахах
Пред Иоанном Четвертым,
Крепко за руки взявшись,
Стояли сии мастера.
"Смерды!
Можете ль церкву сложить
Иноземных пригожей?
Чтоб была благолепней
Заморских церквей, говорю?"
И, тряхнув волосами,
Ответили зодчие:
"Можем!
Прикажи, государь!"
И ударились в ноги царю.
Государь приказал.
И в субботу на вербной неделе,
Покрестись на восход,
Ремешками схватив волоса,
Государевы зодчие
Фартуки наспех надели,
На широких плечах
Кирпичи понесли на леса.
Мастера выплетали
Узоры из каменных кружев,
Выводили столбы
И, работой своею горды,
Купол золотом жгли,
Кровли крыли лазурью снаружи
И в свинцовые рамы
Вставляли чешуйки слюды.
И уже потянулись
Стрельчатые башенки кверху.
Переходы,
Балкончики,
Луковки да купола.
И дивились ученые люди,
Зане эта церковь
Краше вилл италийских
И пагод индийских была!
Был диковинный храм
Богомазами весь размалеван,
В алтаре,
И при входах,
И в царском притворе самом.
Живописной артелью
Монаха Андрея Рублева
Изукрашен зело
Византийским суровым письмом...
А в ногах у постройки
Торговая площадь жужжала,
Торовато кричала купцам:
"Покажи, чем живешь!"
Ночью подлый народ
До креста пропивался в кружалах,
А утрами истошно вопил,
Становясь на правеж.
Тать, засеченный плетью,
У плахи лежал бездыханно,
Прямо в небо уставя
Очесок седой бороды,
И в московской неволе
Томились татарские ханы,
Посланцы Золотой,
Переметчики Черной Орды.
А над всем этим срамом
Та церковь была -
Как невеста!
И с рогожкой своей,
С бирюзовым колечком во рту,-
Непотребная девка
Стояла у Лобного места
И, дивясь,
Как на сказку,
Глядела на ту красоту...
А как храм освятили,
То с посохом,
В шапке монашьей,
Обошел его царь -
От подвалов и служб
До креста.
И, окинувши взором
Его узорчатые башни,
"Лепота!" - молвил царь.
И ответили все: "Лепота!"
И спросил благодетель:
"А можете ль сделать пригожей,
Благолепнее этого храма
Другой, говорю?"
И, тряхнув волосами,
Ответили зодчие:
"Можем!
Прикажи, государь!"
И ударились в ноги царю.
И тогда государь
Повелел ослепить этих зодчих,
Чтоб в земле его
Церковь
Стояла одна такова,
Чтобы в Суздальских землях
И в землях Рязанских
И прочих
Не поставили лучшего храма,
Чем храм Покрова!
Соколиные очи
Кололи им шилом железным,
Дабы белого света
Увидеть они не могли.
И клеймили клеймом,
Их секли батогами, болезных,
И кидали их,
Темных,
На стылое лоно земли.
И в Обжорном ряду,
Там, где заваль кабацкая пела,
Где сивухой разило,
Где было от пару темно,
Где кричали дьяки:
"Государево слово и дело!"-
Мастера Христа ради
Просили на хлеб и вино.
И стояла их церковь
Такая,
Что словно приснилась.
И звонила она,
Будто их отпевала навзрыд,
И запретную песню
Про страшную царскую милость
Пели в тайных местах
По широкой Руси
Гусляры.
1938
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
