Латте и оригами

Что мешает проснуться, и не думать о вчерашнем дне?
Некий приз за верность самому себе - отчаяние. В лице своем ты не упал, но опять же, все есть та самая палка о двух концах. Нет виноватых среди нас. Особенно если нет понимания. Как можно винить того, кто твою просьбу не понял, в силу иного восприятия. Хочется продолжать помнить, продолжать считать себя правым, и так тяжело признаться, самому себе, зажатому и погрязшему в собственных обвинениях, что было и не вернется, что это не вина, а лишь обстоятельства. И кажется, я даже знаю почему отпустить не могу - ведь лишь привычка, не более, любить ведь по- разному дозволенно. Люблю как зонт. Был и не понимал, как он спасает от дождя, что если бы - не он, намокли б волосы, и тушь бы потекла, и платье было бы в разводах, от кислотных дождей, промокла бы и простудилась, читала бы книгу сидя с пледом на коленях, пила чай с медом, одна.…Но вот ты потеряла его, и сразу вспомнилась картина, когда так неожиданно для всех, полил, с такой силой, кто то испугался даже, кто то маленький и беспомощный, спрятался под крышей, кто то с разочарованием в глазах идет, медленно, и с нарастающим, истерическим криком в голове, и со спокойным выражением мокрого лица, пытаясь хоть на секунду обмануть себя и каждого, что дождя этого вовсе и нет. А ты, не задумываясь, не ценя, не думая, а на автомате, развернула его, идешь. На тот момент было абсолютно не до зонта. Но нет его уже. И я сижу с пневмонией, пью коньяк, и читаю прошлогодние новости.
Дозволено любить, например как книгу. Книгу, что лежит на полке и пылится, я не могу уверенно сказать какого цвета обложка, не помню, как пахнут страницы, и даже впаду в замешательство, если спросить о том, какой мой любимый в ней персонаж. Или сцена, которая больше всего мне врезалась в память. Я не анализировала монологи, когда перечитывала ее, никогда не пыталась найти скрытый смысл, читать между строк даже и в голову не приходило. Не факт, что его там не было. И в отпускном чемодане места для нее не нашлось бы. Но она лежит, где - то и от мысли, что я ее прочла, не раз становится тепло, но не явно и не ярко, а как то фоновом режиме.
Любить как темный шоколад - еще сложнее. В силу того, что он мало кому нравиться, и не всегда он уместен, но при этом при всем ты его любишь, очень. Я люблю смотреть с ним фильмы, взять его на прогулку, выпить пару чашек кофе с ним, но меня тошнит, если он появляется больше трех раз в неделю. Но я люблю его вкус и запах, и много эмоций дарит мне он, за время, проведенное вместе, сколько раз я успокаивалась им, но от этого... От этого, к сожалению меньше тошнить не стало.
Сравнивать приходиться все и всегда, но как если не делать этого, понять что то, или иное было лучше, либо хуже предыдущего? Не ясно лишь, почему порой вышеупомянутое сравнение приравнивают к некому греху. Ты сравниваешь дни, вещи, эмоции, может и не вполне осознанно, но если же этот мыслительный процесс избегать, как тогда понять хорошо тебе или плохо, холодно или жарко, комфортно или нет. Тогда почему когда проводишь параллели между отношениями, тревожит некое чувство, напоминающее те моменты из детства, будто кто- то со спины сейчас скажет что это не правильно, и не хорошо так делать?
Мир и его устои поражают порой своими противоречиями, естественному и плотскому.
Что мешает проснуться и не думать о завтрашнем дне?
Миллионы книг о любви и этот поэтический (поэтический громко сказано) высер можно отнести к ним, но так ли это плохо? Уметь проявить слабость, некую форму человечности, просто приняв то, что ты можешь и временами хочешь писать об этой гребанной и опошленной веками любви (тоже громко звучит)? Стоит произнести в одиночестве это слово, и задуматься, что приходит первое на ум. Кому то придет ощущение целостности и полноты жизни, аромат воскресного пирога, развевающиеся занавески, лай собаки и прогулки по паркам. Кому то поддержка и понимание во всем, разделение приятных моментов и не очень, испытания и награда за них, общие знакомые и отдых где то далеко от дома, семейные обычаи и подарки без причины. Кому то более возвышенное, кому то более приземленное.
Запись в дневнике: ...А ко мне приходит страх. Страх в абсолютной нестабильности, даже в сигаретах есть стабильность. Курю лишь для того, чтоб купив очередную пачку, знать и быть хоть в чем то уверенной, не счет своего завтрашнего дня. Например кончились сигареты - приобретешь еще, если же нет- знаешь как начнется утро, с чашки черного кофе и той самой, предсказуемой сигареты. Знаешь наперед, какого она вкуса, и сколько по времени будешь ее курить, сколько после кашлять, все стабильно... Слишком глупо верить в отношения безо лжи. Измена будет присутствовать так же, рано или поздно. Суть лишь в том, как ее потом рассматривать.
Синдром замены подлинных эмоций на искусственные, как заменитель сахара, является почвой для появления второсортных отношений, которые и сравнить можно то с книгой, то с горьким шоколадом. Ошибочно думать, что все можно забыть. Не забыть той атмосферы, подтекста в словах того человека, его манеры смотреть на прохожих, того что его веселит и заставляет улыбаться, именно так как это нравиться тебе. Накладывается отпечаток, но не совсем тот, ибо не на того рассчитан. Вина- заключается, лишь в неразборчивости в своих эмоциях.
Первые слова человека важны. Хотя бы потому, что они первые.
Первые люди в жизни, важны. Хотя бы потому, что они люди.
Мне кажется, возможно и нет, но раньше люди больше ценили слова и последствия сказанного. Честь и совесть слегка выветрилась, и сейчас можно рассматривать все с удобной для тебя позиции. Измена, вовсе не измена, ложь вовсе не ложь, а свадьба иногда бывает и навсегда. Где те сумасшедшие? Где те, кто душу готовы были отдать, лишь бы не запятнать ту бесценную честь? Где? ...Сейчас границ размышлениям не видать, потратив на них определенное время, можно придти к любому заключению, и тем проще оправдать себя. Возможно, то узколобие, от которого избавились посредством раскрытия в обществе позиции человека легко говорящего о самом сексе и покупающего Плэйбой, пьющего Секс на пляже, позволяющего себе купить любовь за 15 , не несущего ответственности за свои эмоции и тем более брошенные с горяча фразы... Возможно оно, то самое узколобие и служило определению четких границ и рамок. Может и ошибаюсь, но впечатление что ценили лицо больше, не покидает меня. Сейчас же его расценивают в прямом смысле этого слова.

В наших жизнях столько эмоционального и информационного мусора, что я не считаю, что именно этот будет особенным, или как то повлияет, это вроде надписи на наклейке от освежителя.
Вроде того салатного листа, лежащего в тарелке с цезарем, которым Анна завтракала. Ее глаза пусты, смысл прочитанного журнала плыл и не оставлял ничего, просто прочитан и не более. Вечером она пойдет в парк и пробудет там до утра. Так же невнимательно будет прочитана книга, впоследствии не будут замечены звезды, хоть в эту ночь они светят намного ярче обычного.
Запись в дневнике: ... я уже не знаю, как расценивать ту ситуацию. Каждый день я смотрю на нее иначе, и эмоции, вызываемые совершенно разные, напоминают то свежий букет, то ведро с помоями. Сижу как дура в парке и как будто бы представляю версии, прокручиваю в голове, как он подходит ко мне со спины, о чем мы говорим, потом и как друг на друга смотрим, одна сменяет другую, не успев закончиться, начинается другая, руки сводит от напряжения судорогой, вертится столько... Отрицать свои же мысли перестала после того, как воображаемый кулак въехал в мою челюсть. Стало лучше. Вообще, было бы замечательно, если бы врезали на живую, чтоб выбить эту чушь из моей головы. Я пишу в дневнике. Сама не считаю это нормальным, но ...
На этом запись заканчивается, Анне звонит Серж, трубку брать она не хочет, но и не плевать ей, просто сказать нечего. Мысли сумбурны, даже чувство вины не удручающее, а вовсе комфортное и привычное. Он может и не помнит уже ничего, но так как все мосты тщательно сожжены, быть уверенной она не может. Серж уже не звонит, наверное, хотел приехать, поговорить о своей больной душе, как всегда закрыто и немного скомкано, рассказать только, что его тревожит, погрузиться в рассуждения о вселенной и забыться, закурив. Когда он курит, по взгляду кажется, что понимает происходящее, как никогда лучше.
На работе целый день ходят люди, чаще не знакомые. Много вопросов, одни и те же разговоры и пояснения. Устает говорить, стоять, запоминать, думать, слушать. Первый день окончен. Не выкурено ни одной.
Запись в дневнике: ...в метро по пути на работу позавтракала шоколадом, еще вчера узнала, что на работе будет сегодня куча студентов. Не обрадовалась, виду не подала, хоть никто бы и не понял, что именно меня раздражает в этой новости, попахивающей сырой, холодной шкурой струсившего животного. Думаю... я бы хотела, чтобы он пришел. Я хочу не смотреть на его улыбку, не слушать его голос, ни вглядываться в цвет и фактуру рубашки, не разглядывать прическу, просто знать, что он придет. И может, что- то вспомниться ему, но я его не замечу, а он не подойдет, все останется как прежде, ничего это не поменяет, а осадок встречи будет у обоих. Я боюсь, что он придет. Снова чувствовать себя серией дешевого сериала, в которую всматриваются, разглядывают мелочи, обдумывают детали, анализируют каждое действие, и итог не всегда оказывается верным ... Но я твою ж мать не в телевизоре, я чувствую этот оценивающий взгляд, и как отрицательные отзывы критиков, чувствую на себе выводы и заключения. Ненавижу эту часть. Обычно потом все проходило. Наступала стадия стеклянного взгляда. У него с вопросом – ну почему ты такая?.. А у меня – почему все так? ... Но второго этапа более не повториться, не говоря о последующих.
День начался скудно. Непривычно просыпаться и видеть хоть и конец, но рассвета.
Рабочий день пролетел, достаточно знакомых встретилось, а ожидаемый эмоциональный ряд, заменил интерес к паучку, бегающему весь день по стенду. Неожиданно для себя, я поняла, что не так мне интересна была та встреча, которой не было. Наблюдать за маленьким, глазастым насекомым, было гораздо увлекательней и проще, позже он уполз неведомо куда, рабочий день закончился. Вспомнилось только одно связующее событие. Латте в кофейне, на фоне джаз, и я из салфетки, пытаюсь сложить журавлика. Для меня она не будет просто салфеткой, будет моногамный, изящный журавль. Но он салфеткой и останется. Мертвой и не уж точно не моногамной. Постояв у станции метро, отправилась в свой пустой дом. Второй рабочий день окончен. Не выкурено ни одной.
Осенью постоянно холодные руки, липкие сны, грязные окна в домах напротив. Все в разводах, будто люди. Не понимая, что говорят, на автомате пролетел третий день. Просмотрев фото больных и покрытых смолой легких перед остывшим ужином, слушая музыку не разбирая нот, сидела в комнате освещенной настольной лампой. Когда отказываешься, первый день не думаешь об этом, как о каком- то веском решении в твоей жизни, на второй день уверен в своем решении, и паутина гордости немного затуманивает первозданность принятого на трезвую голову решения. Третий. Уже не помнишь с чего вдруг все это в голове крутиться, варианты развития событий поражают многогранностью и не надобностью, у сути проблемы подкашиваются ноги, а у тебя в свою очередь дрожь в коленях появляется, глядя на толпу, на людей выходящих и входящих в подземку, спускающихся по лестницам. Откуда они знают что делать? Стоишь. Мелодия из детства крутится в голове, медленно и беспрерывно, кисти ледяных рук почему то напряженны, хоть в них и ничего нет.
Запись в дневнике: ...Первый день важен. Хотя бы потому что... Уже и не помню почему, выйду на следующей станции. Покурю...

Автор:	2928
Опубликовано:	12.10.2012 21:19
Создано:	10.10.2012
Просмотров:	3058
Рейтинг:	0
Комментариев:	0
Добавили в Избранное:	0

Ваши комментарии

Чтобы оставить комментарий необходимо авторизоваться

Камертон

Леонид Костюков. Киноповесть

                                                                                                            А.Т.Т.

            1.

            Небо.
            Горы.
            Небо.
            Горы.
            Необъятные просторы с недоступной высоты. Пашни в шахматном порядке, три зеленые палатки, две случайные черты. От колодца до колодца желтая дорога вьется, к ней приблизиться придется - вот деревья и кусты. Свист негромкий беззаботный, наш герой, не видный нам, движется бесповоротно. Кадры, в такт его шагам, шарят взглядом флегматичным по окрестностям, типичным в нашей средней полосе. Тут осина, там рябина, вот и клен во всей красе.
            Зелень утешает зренье. Монотонное движенье даже лучше, чем покой, успокаивает память. Время мерится шагами. Чайки вьются над рекой. И в зеленой этой гамме...
            - Стой.
            Он стоит, а оператор, отделяясь от него, методично сводит в кадр вид героя своего. Незавидная картина: неопрятная щетина, второсортный маскхалат, выше меры запыленный. Взгляд излишне просветленный, неприятный чем-то взгляд.
            Зритель видит дезертира, беглеца войны и мира, видит словно сквозь прицел. Впрочем, он покуда цел. И глухое стрекотанье аппарата за спиной - это словно обещанье, жизнь авансом в час длиной. Оттого он смотрит чисто, хоть не видит никого, что рукою сценариста сам Господь хранит его. Ну, обыщут, съездят в рожу, ну, поставят к стенке - все же, поразмыслив, не убьют. Он пойдет, точней, поедет к окончательной победе...
            Впрочем, здесь не Голливуд. Рассуждением нехитрым нас с тобой не проведут.
            Рожа.
            Титры.
            Рожа.
            Титры.
            Тучи по небу плывут.

            2.

            Наш герой допущен в банду на урезанных правах. Банда возит контрабанду - это знаем на словах. Кто не брезгует разбоем, отчисляет в общий фонд треть добычи. Двое-трое путешествуют на фронт, разживаясь там оружьем, камуфляжем и едой. Чужд вражде и двоедушью мир общины молодой.
            Каждый здесь в огне пожарищ многократно выживал потому лишь, что товарищ его спину прикрывал. В темноте и слепоте мы будем долго прозябать... Есть у нас, однако, темы, что неловко развивать.
            Мы ушли от киноряда - что ж, тут будет череда экспозиций то ли ада, то ли страшного суда. В ракурсе, однако, странном пусть их ловит объектив, параллельно за экраном легкий пусть звучит мотив.
            Как вода течет по тверди, так и жизнь течет по смерти, и поток, не видный глазу, восстанавливает мир. Пусть непрочны стены храма, тут идет другая драма, то, что Гамлет видит сразу, ищет сослепу Шекспир.
            Вечер.
            Звезды.
            Синий полог.
            Пусть не Кубрик и не Поллак, а отечественный мастер снимет синий небосклон, чтоб дышал озоном он. Чтоб душа рвалась на части от беспочвенного счастья, чтоб кололи звезды глаз.
            Наш герой не в первый раз в тень древесную отходит, там стоит и смотрит вдаль. Ностальгия, грусть, печаль - или что-то в том же роде.
            Он стоит и смотрит. Боль отступает понемногу. Память больше не свербит. Оператор внемлет Богу. Ангел по небу летит. Смотрим - то ль на небо, то ль на кремнистую дорогу.
            Тут подходит атаман, сто рублей ему в карман.

            3.

            - Табачку?
            - Курить я бросил.
            - Что так?
            - Смысла в этом нет.
            - Ну смотри. Наступит осень, наведет тут марафет. И одно у нас спасенье...
            - Непрерывное куренье?
            - Ты, я вижу, нигилист. А представь - стоишь в дозоре. Вой пурги и ветра свист. Вахта до зари, а зори тут, как звезды, далеки. Коченеют две руки, две ноги, лицо, два уха... Словом, можешь сосчитать. И становится так глухо на душе, твою, блин, мать! Тут, хоть пальцы плохо гнутся, хоть морзянкой зубы бьются, достаешь из закутка...
            - Понимаю.
            - Нет. Пока не попробуешь, не сможешь ты понять. Я испытал под огнем тебя. Ну что же, смелость - тоже капитал. Но не смелостью единой жив пожизненный солдат. Похлебай болотной тины, остуди на льдине зад. Простатиты, геморрои не выводят нас из строя. Нам и глист почти что брат.
            - А в итоге?
            - Что в итоге? Час пробьет - протянешь ноги. А какой еще итог? Как сказал однажды Блок, вечный бой. Покой нам только... да не снится он давно. Балерине снится полька, а сантехнику - говно. Если обратишь вниманье, то один, блин, то другой затрясет сквозь сон ногой, и сплошное бормотанье, то рычанье, то рыданье. Вот он, братец, вечный бой.
            - Страшно.
            - Страшно? Бог с тобой. Среди пламени и праха я искал в душе своей теплую крупицу страха, как письмо из-за морей. Означал бы миг испуга, что жива еще стезя...
            - Дай мне закурить. Мне...
            - Туго? То-то, друг. В бою без друга ну, практически, нельзя. Завтра сходим к федералам, а в четверг - к боевикам. В среду выходной. Авралы надоели старикам. Всех патронов не награбишь...
            - И в себя не заберешь.
            - Ловко шутишь ты, товарищ, тем, наверно, и хорош. Славно мы поговорили, а теперь пора поспать. Я пошел, а ты?
            - В могиле буду вволю отдыхать.
            - Снова шутишь?
            - Нет, пожалуй.
            - Если нет, тогда не балуй и об этом помолчи. Тут повалишься со стула - там получишь три отгула, а потом небесный чин даст тебе посмертный номер, так что жив ты или помер...
            - И не выйдет соскочить?
            - Там не выйдет, тут - попробуй. В добрый час. Но не особо полагайся на пейзаж. При дворе и на заставе - то оставят, то подставят; тут продашь - и там продашь.
            - Я-то не продам.
            - Я знаю. Нет таланта к торговству. Погляди, луна какая! видно камни и траву. Той тропинкой близко очень до Кривого арыка. В добрый час.
            - Спокойной ночи. Может, встретимся.
            - Пока.

            4.

            Ночи и дни коротки - как же возможно такое? Там, над шуршащей рекою, тают во мгле огоньки. Доски парома скрипят, слышится тихая ругань, звезды по Млечному кругу в медленном небе летят. Шлепает где-то весло, пахнет тревогой и тиной, мне уже надо идти, но, кажется, слишком светло.
            Контуром черным камыш тщательно слишком очерчен, черным холстом небосвод сдвинут умеренно вдаль, жаворонок в трех шагах как-то нелепо доверчив, в теплой и мягкой воде вдруг отражается сталь.
            Я отступаю на шаг в тень обессиленной ивы, только в глубокой тени мне удается дышать. Я укрываюсь в стволе, чтоб ни за что не смогли вы тело мое опознать, душу мою удержать.
            Ибо становится мне тесной небес полусфера, звуки шагов Агасфера слышу в любой стороне. Время горит, как смола, и опадают свободно многия наши заботы, многия ваши дела.
            Так повзрослевший отец в доме отца молодого видит бутылочек ряд, видит пеленок стопу. Жив еще каждый из нас. В звуках рождается слово. Что ж ты уходишь во мглу, прядь разминая на лбу?
            В лифте, в стоячем гробу, пробуя опыт паденья, ты в зеркалах без зеркал равен себе на мгновенье. Но открывается дверь и загорается день, и растворяешься ты в спинах идущих людей...

            5.

            Он приедет туда, где прохладные улицы, где костел не сутулится, где в чешуйках вода. Где струится фонтан, опадая овалами, тает вспышками алыми против солнца каштан.
            Здесь в небрежных кафе гонят кофе по-черному, здесь Сезанн и Моне дышат в каждом мазке, здесь излом кирпича веет зеленью сорною, крыши, шляпы, зонты отступают к реке.
            Разгорается день. Запускается двигатель, и автобус цветной, необъятный, как мир, ловит солнце в стекло, держит фары навыкате, исчезая в пейзаже, в какой-то из дыр.
            И не надо твердить, что сбежать невозможно от себя, ибо нету другого пути, как вводить и вводить - внутривенно, подкожно этот птичий базар, этот рай травести.
            Так давай, уступи мне за детскую цену этот чудный станок для утюжки шнурков, этот миксер, ничто превращающий в пену, этот таймер с заводом на пару веков.
            Отвлеки только взгляд от невнятной полоски между небом и гаснущим краем реки. Серпантин, а не серп, и не звезды, а блёстки пусть нащупает взгляд. Ты его отвлеки -
            отвлеки, потому что татары и Рюрик, Киреевский, Фонвизин, Сперанский, стрельцы, ядовитые охра и кадмий и сурик, блядовитые дети и те же отцы, Аввакум с распальцовкой и Никон с братвою, царь с кошачьей башкой, граф с точеной косой, три разбитых бутылки с водою живою, тупорылый медведь с хитрожопой лисой, Дима Быков, Тимур - а иначе не выйдет, потому что, браток, по-другому нельзя, селезенка не знает, а печень не видит, потому что генсеки, татары, князья, пусть я так не хочу, а иначе не слышно.
            Пусть иначе не слышно - я так не хочу. Что с того, что хомут упирается в дышло? Я не дышлом дышу. Я ученых учу.
            Потому что закат и Георгий Иванов. И осталось одно - плюнуть в Сену с моста. Ты плыви, мой плевок, мимо башенных кранов, в океанские воды, в иные места...