Женщины все хитрые. Мужчины не очень. Мужчины только чтоб пожрать или для секса, наивно по-детски. И они не знают про время. Мы им говорим, а они таращатся и башкой кивают. Не воспринимают всерьёз совсем. Изобретают часы и календари, чтобы показать, типа, поняли что-то. А нам пора замуж. Или рожать. Или сына женить. Время. А им хоть кол на голове чеши. А мы ещё и влюбляемся в этих недоумков. Одна была хитрая-прехитрая и вообще ни разу не выдала своему, что знает. Она как увидела его, влюбилась – и бежать. Домой, к маме. Отдышалась, посоветовались. Мама хитрая говорит: “Только про время ему не заикайся. Не захочет жениться – пускай отчаливает. Их временем не привяжешь.”
Она и не заикалась про время. И после свадьбы молчала, как рыба об лёд. И что рожать пора, не сказала. Он так и думал, что у них дети всегда были, с самого начала. Выросли, разъехались – она молчит. А он и не заметил. Волосы седые никогда ему не показывала. А он глупый сам. Не показывает – значит нету. Целлюлит всякий или морщины – молчит, хоть ты её режь! Зубы поменяла на вставные – и ничё, как будто так и было. Очки толстенные на нос напялит, носки ему вязать – а он ни в ус ногой! Мужчина он у неё был. На все сто. Дурак непонятливый. Потом уже совсем с тросточкой стала ходить, целоваться начнут – так на нём и повиснет. А он радуется. Ну, и что такому скажешь? Ему хоть заобъясняйся, не поймёт. Только стала её земля тянуть, время берёт своё, ясное дело, уже далеко за сотню-то, надо ж и честь знать. Вот и решилась сказать ему…
Он ничего не понял. Обнял её и давай целовать. В глаза друг другу засмотрелись и не заметили, как умерли.
Из пасти льва
струя не журчит и не слышно рыка.
Гиацинты цветут. Ни свистка, ни крика,
никаких голосов. Неподвижна листва.
И чужда обстановка сия для столь грозного лика,
и нова.
Пересохли уста,
и гортань проржавела: металл не вечен.
Просто кем-нибудь наглухо кран заверчен,
хоронящийся в кущах, в конце хвоста,
и крапива опутала вентиль. Спускается вечер;
из куста
сонм теней
выбегает к фонтану, как львы из чащи.
Окружают сородича, спящего в центре чаши,
перепрыгнув барьер, начинают носиться в ней,
лижут морду и лапы вождя своего. И, чем чаще,
тем темней
грозный облик. И вот
наконец он сливается с ними и резко
оживает и прыгает вниз. И все общество резво
убегает во тьму. Небосвод
прячет звезды за тучу, и мыслящий трезво
назовет
похищенье вождя -
так как первые капли блестят на скамейке -
назовет похищенье вождя приближеньем дождя.
Дождь спускает на землю косые линейки,
строя в воздухе сеть или клетку для львиной семейки
без узла и гвоздя.
Теплый
дождь
моросит.
Как и льву, им гортань
не остудишь.
Ты не будешь любим и забыт не будешь.
И тебя в поздний час из земли воскресит,
если чудищем был ты, компания чудищ.
Разгласит
твой побег
дождь и снег.
И, не склонный к простуде,
все равно ты вернешься в сей мир на ночлег.
Ибо нет одиночества больше, чем память о чуде.
Так в тюрьму возвращаются в ней побывавшие люди
и голубки - в ковчег.
1967
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
