Обнаружилось, что самое трудное (по крайней мере, для меня, как “юного” собачника и кошатника с 3-х летним стажем) не кардинальная смена режима жизни (процесс превращения из совы в жаворонка, который начался у меня этим летом), не 2-3 часовые заботы за братьями и сестрами нашими младшими (а у меня сейчас под опекой дома 5 кошек (+ одна приходяще-уходящая, Машенька) – это без Глашеньки – и 3 собаки, а также во дворе до 11 кошек и 2 собаки, 3-ья только что погибла), не большие материальные затраты (на них уходит практически вся моя пенсия), а переживания, порой очень тяжелые в связи драматическими, а тем более трагическими событиями в жизни подопечных кошек и собак.
Вечером 9 января, выгуливая своих собак, я нашел Тимошу мертвой. Её тельце уже начало коченеть на морозе. А через несколько часов я ее – если можно назвать так то, что сделал – похоронил…
Тимоша - маленькая рыженькая пушистенькая бездомная собачонка, в последний месяц гуляющая с моими собаками и Рексом (бездомный пес, с августа периодически присоединяющийся к моей троице во время прогулки. Вполне возможно, что он отец Роксаны) в лесу, и которую я стал регулярно подкармливать и потихоньку приручать…
Вначале их было две, две рыженькие маленькие собачки, - двое близняшек (так на расстоянии мне казалось), - вынужденно “облюбовавших” подлесок рядом с студгородком.
Для читателей, не знающих Кишинев, поясняю, что студгородок и жилые дома Агроуниверситета, где я живу, расположен на окраине города на холме. С одной стороны в низине бассейна реки Бык и на других холмах раскинулся город, а с другой – крутой спуск в подлесок с большой поляной в середине и в лес. А на территории студгородка и прилегающих территорий проживают несколько десятков бездомных собак.
Когда в конце июля я приютил со двора Барсика (полугодовалым щенком), а потом Роксану (трехмесячным щенком) и, наконец, Яна (двухлетним псом) и начал их выгуливать, то первоначально две мохнатенькие рыженькие собачонки из подлеска весьма недружелюбно встретили наше вторжение в их владения. Затем постепенно мои собаки подружились с ними. Последние же то появлялись по маршруту во время наших прогулок, то исчезали.
А после того, как закончилась двухнедельная эпопея с Яном(28 ноября – 11 декабря, о ней отдельный разговор) я про себя с печалью отметил, что в подлеске нас стала с радостью встречать только одна собачка.
Тимоша (так я ее назвал) обычно появлялась во время моего спуска из студгородка по поляне в лес. К этому моменту я уже отпускал собак на волю, и они с лаем и рычанием устраивали кутерьму впереди меня.
Тимоша подбегала совершенно неслышно и подавала голос, лишь находясь в двух-трех метров позади меня. Я, услышав легкое повизгивание и удивившись в очередной раз ее умению материализоваться, словно из воздуха, оборачивался и неизменно видел ее легкий танец радости от встречи со мной, приветливое виляние хвостиком и милую мордочку.
И еще меня поражало, что в ее телодвижениях и во взгляде не было никакого заискивания, тем более - попрошайничества, а, Вы не поверите, они излучали достоинство.
Многие люди, находясь в зависимости, забывают о нем, а тут всего лишь, бездомная и, конечно, голодная собачка, а столько достоинства исходило от нее …
Я обычно, идя на прогулку с собаками, запасался сухим кормом для них(как правило, Педигрю). Поэтому, встретив Тимошу, я первым делом предлагал ей еду. Так вот, она первоначально игнорировала её, давая мне тем самым понять, что она рада мне не из-за еды, а из-за общения со мной и моими собаками.
Услышав повизгивание Тимоши, к нам с шумом и гамом стремглав возвращалась вся моя троица. Несколько минут творилось нечто невообразимое. Успокоившись, Ян, Роксана и Барсик вновь уносились в свободную беготню, а Тимоша, некоторое время побегав вместе с ними , затем возвращалась ко мне и бесшумно – временами вместе с Рексом - трусила позади меня. С каждым разом все ближе и ближе, а в последние вечера на расстоянии 20-30 см.
Я все больше привязывался к ней и стал подумывать о том, чтобы взять ее в дом. Она покорила меня своим достоинством, тем, что молча преданно бежала за мной, ничего от меня не требуя, своим добрым и приветливым нравом.
Но вначале надо было ее приручить, приучить к тому, чтобы она брала корм из моих рук и позволяла себя гладить.
В течение первых 2-х недель Тимоша не позволяла мне приблизиться к себе ближе, чем на метр и я просто бросал ей корм. Правда, когда рядом были мои собаки, то они успевали раньше Тимоши почти все съесть. Поэтому я на первых порах давал ей корм, когда моя стая была в бегах.
В течение 3-ей недели Тимоша осмелела, и несколько раз видя, как мои собаки едят с моих рук, и с ними ничего плохого не происходит, тоже стала следовать их примеру, когда я протягивал ей свою ладонь с кормом . Я же, со своей стороны, каждый раз, когда она ела с моих рук, пытался ее погладить.
Первые несколько раз ей удавалось увернуться, пока, наконец,7 января она позволила один раз погладить себя по спинке. В тот момент я испытал подлинное счастье.…
Как порой нам надо мало для этого…. В тот вечер я долго гулял с собаками по лесу, и практически все время Тимоша трусила позади меня….
9 января утром во время прогулки я подумал, что 8 января Тимоша не появлялась ни утром (а в последнюю неделю она стала присоединяться к нам почти каждое утро), ни вечером. Так, правда, бывало несколько раз и раньше, после того, как мы подружились, но только в первые десять дней. А когда мы возвращались с прогулки назад, то собаки (уже с поводками) потянули меня в кустарники.
Надо заметить, что они меня все время куда-то тянут, бывает, все трое в разные стороны, поэтому я не всегда реагирую. В то утро я и не среагировал, спешил, но про себя решил, что вечером загляну в эти кустарники.
Вечером я так и сделал. Отпустил с поводков собак, а сам направился к тому из кустарников, куда меня тянули собаки. Я знал, что где-то там находится оставленная давным-давно двух метровая, разбитая в одном месте, бетонная труба диаметром где-то сантиметров в сорок. В эти кустарники я неделю тому назад, когда услышал лай моих собак и визг, уже заглядывал и обнаружил трубу, а в ней 3-х месячного щенка. И теперь я тоже ожидал его опять там увидеть.
Однако вместо него я увидел в трубе неподвижный полусвернувшийся рыжий комок. Меня пронзила страшная догадка, но я, не веря ей, не желая ей верить, все же - с мольбой (умоляю, отзовись) в дрогнувшем голосе - позвал: “Тимоша, Тимоша, Тимоша”…
В ответ: никакого отклика и даже шевеления.
Может спит?
Я нагнулся и дотронулся до тельца, которое еще двое суток тому назад гладил и был счастлив.…А вдруг заболела и находится в беспамятстве…
Под руками я почувствовал холод…
Не веря очевидному, я схватил Тимошу за шерстку загривка и потянул из трубы…
- Тимоша, Тимоша…
Все было тщетно…С таким же успехом я мог бы взывать к самой трубе…
Тимоша была мертва и ее тельце уже начало коченеть…
Я выпрямился и, шатаясь, стал выбираться из кустов. Споткнулся и неожиданно для самого себя одновременно заплакал, нет, безобразно вслух заревел…
Я никогда в своей жизни громко вне помещения, а в помещении на людях не плакал. И на похоронах отца, и на похоронах матери я плакал молча. До похорон же я рыдал только будучи один в комнате.
Здесь же я шел по маршруту нашей прогулки и громко плакал. Кажется, временами даже завывал.
Тимошу – эту прелестную приветливую собачонку – мне было безмерно жаль.…Было больно, что я потерял совсем недавно приобретенного нового дружочка.…Потерпела крах и моя надежда приручить ее и забрать в дом…Я не успел. Мне не хватило еще неделю времени…
Вся боль и горечь, что накопилось в душе за последние месяцы и дремали в подсознании, вырвались наружу в моих рыданиях: к боли от смерти Тимоши и жалости к ней добавились и невыплаканная боль от потери кошечки Глашеньки(пятимесячная, самая любимая моя кошечка, которая упала 17 сентября 12 г. с балкона второго этажа и пропала, и муки совести из-за моей вины перед ней за случившееся, и жалость при виде двух мертвых щенков, которых я в октябре с паузой в неделю обнаружил сбитыми машинами (один еще был теплый) на дороге недалеко от мусорки, и еще один, уже достаточно большой щенок, перебравшийся к нашему подъезду, которого я успел пару раз подкормить, и которого я обнаружил мертвого в один из ноябрьских дней во дворе нашего дома.
Продолжая громко плакать, я стал спускаться к лесу. Где-то впереди гуляли мои собаки. Надо было переключиться со своих переживаний на них, озаботиться живыми. Усилием воли я прервал свой плач и спустя несколько секунд засвистел. Раз, потом еще раз. Так я подзываю собак.
Через пару минут примчалась вся моя родная троица, и закружились вокруг меня в хороводе. Вместе с ними я проделал пару десятку шагов до кромки леса, подошел к стоящему с краю дереву, неожиданно покачнулся, судорожно схватился за ствол, но это не помогло, и я стал оседать и упал, держась за него. И в тот же миг вновь громко заплакал.
Услышав мое рыдание, собаки подбежали ко мне, с некоторым удивлением посматривая на издающего странные звуки хозяина. Барсик же не ограничился статусом наблюдателя, а приблизился к моему мокрому лицу и попытался его лизнуть.
Его попытка выразить мне таким образом сочувствие волшебным образом меня враз успокоили и вернули улетучившиеся силы. Я погладил с благодарностью Барсика, полностью справился с разгулявшимися эмоциями, встал и закончил прогулку по лесу с собаками внешне в безучастном состоянии.
А в половине первого ночи я спустился к трубе, извлек из нее Тимошу, несколько раз погладил по мордочке, прижал ее в первый и в последний раз к своей щеке, завернул в мои старые спортивные шаровары и похоронил ….
P.S. C момента моей маленькой трагедии проползли почти 3 недели. В суете и текучке будней боль притупилась, отошла на второй план. Она обостряется на короткое время лишь тогда, когда я со своими собаками прохожу мимо кустарника, в которой лежит злополучная труба. И - временами по маршруту прогулки в лесу, когда мне порой все еще чудится, что позади меня семенит Тимоша.Пару раз я в эти мгновения даже слабовольно - с тщетной надеждой - озирался. И при этом однажды, полностью отдавая себе отчет в бредовости своего поступка, позвал: “Тимоша, Тимоша”…
Однако два вопроса до сих пор не дают мне покоя, бередят мне душу. Первый: по какой причине погибла Тимоша? Ведь до этого были морозы посильнее, чем в ночь с 8 на 9-ое января и она тогда не замерзла... Если предположить, что мороз являлся причиной ее гибели…
И второй, мучающий до сих пор: а может быть, утром 9-го Тимоша была еще жива, и лежала больная в трубе и если я бы отреагировал должным образом на собак, потянувших меня в кустарник, то можно было бы её еще спасти…
Когда я думаю об этом, то мне хочется одного: выключить свое сознание, ибо угрызения совести становятся в буквальном смысле непереносимыми, трансформируясь в физическую боль…
P.P.S. Тимоши больше нет, и она никогда не узнает, как заплакал навзрыд пожилой мужчина, обнаружив в бетонной трубе пушистенький рыженький комочек навсегда погасшего Солнышка, столь нежданно-негаданно вспыхнувшего для него в начале декабря…
Небо.
Горы.
Небо.
Горы.
Необъятные просторы с недоступной высоты. Пашни в шахматном порядке, три зеленые палатки, две случайные черты. От колодца до колодца желтая дорога вьется, к ней приблизиться придется - вот деревья и кусты. Свист негромкий беззаботный, наш герой, не видный нам, движется бесповоротно. Кадры, в такт его шагам, шарят взглядом флегматичным по окрестностям, типичным в нашей средней полосе. Тут осина, там рябина, вот и клен во всей красе.
Зелень утешает зренье. Монотонное движенье даже лучше, чем покой, успокаивает память. Время мерится шагами. Чайки вьются над рекой. И в зеленой этой гамме...
- Стой.
Он стоит, а оператор, отделяясь от него, методично сводит в кадр вид героя своего. Незавидная картина: неопрятная щетина, второсортный маскхалат, выше меры запыленный. Взгляд излишне просветленный, неприятный чем-то взгляд.
Зритель видит дезертира, беглеца войны и мира, видит словно сквозь прицел. Впрочем, он покуда цел. И глухое стрекотанье аппарата за спиной - это словно обещанье, жизнь авансом в час длиной. Оттого он смотрит чисто, хоть не видит никого, что рукою сценариста сам Господь хранит его. Ну, обыщут, съездят в рожу, ну, поставят к стенке - все же, поразмыслив, не убьют. Он пойдет, точней, поедет к окончательной победе...
Впрочем, здесь не Голливуд. Рассуждением нехитрым нас с тобой не проведут.
Рожа.
Титры.
Рожа.
Титры.
Тучи по небу плывут.
2.
Наш герой допущен в банду на урезанных правах. Банда возит контрабанду - это знаем на словах. Кто не брезгует разбоем, отчисляет в общий фонд треть добычи. Двое-трое путешествуют на фронт, разживаясь там оружьем, камуфляжем и едой. Чужд вражде и двоедушью мир общины молодой.
Каждый здесь в огне пожарищ многократно выживал потому лишь, что товарищ его спину прикрывал. В темноте и слепоте мы будем долго прозябать... Есть у нас, однако, темы, что неловко развивать.
Мы ушли от киноряда - что ж, тут будет череда экспозиций то ли ада, то ли страшного суда. В ракурсе, однако, странном пусть их ловит объектив, параллельно за экраном легкий пусть звучит мотив.
Как вода течет по тверди, так и жизнь течет по смерти, и поток, не видный глазу, восстанавливает мир. Пусть непрочны стены храма, тут идет другая драма, то, что Гамлет видит сразу, ищет сослепу Шекспир.
Вечер.
Звезды.
Синий полог.
Пусть не Кубрик и не Поллак, а отечественный мастер снимет синий небосклон, чтоб дышал озоном он. Чтоб душа рвалась на части от беспочвенного счастья, чтоб кололи звезды глаз.
Наш герой не в первый раз в тень древесную отходит, там стоит и смотрит вдаль. Ностальгия, грусть, печаль - или что-то в том же роде.
Он стоит и смотрит. Боль отступает понемногу. Память больше не свербит. Оператор внемлет Богу. Ангел по небу летит. Смотрим - то ль на небо, то ль на кремнистую дорогу.
Тут подходит атаман, сто рублей ему в карман.
3.
- Табачку?
- Курить я бросил.
- Что так?
- Смысла в этом нет.
- Ну смотри. Наступит осень, наведет тут марафет. И одно у нас спасенье...
- Непрерывное куренье?
- Ты, я вижу, нигилист. А представь - стоишь в дозоре. Вой пурги и ветра свист. Вахта до зари, а зори тут, как звезды, далеки. Коченеют две руки, две ноги, лицо, два уха... Словом, можешь сосчитать. И становится так глухо на душе, твою, блин, мать! Тут, хоть пальцы плохо гнутся, хоть морзянкой зубы бьются, достаешь из закутка...
- Понимаю.
- Нет. Пока не попробуешь, не сможешь ты понять. Я испытал под огнем тебя. Ну что же, смелость - тоже капитал. Но не смелостью единой жив пожизненный солдат. Похлебай болотной тины, остуди на льдине зад. Простатиты, геморрои не выводят нас из строя. Нам и глист почти что брат.
- А в итоге?
- Что в итоге? Час пробьет - протянешь ноги. А какой еще итог? Как сказал однажды Блок, вечный бой. Покой нам только... да не снится он давно. Балерине снится полька, а сантехнику - говно. Если обратишь вниманье, то один, блин, то другой затрясет сквозь сон ногой, и сплошное бормотанье, то рычанье, то рыданье. Вот он, братец, вечный бой.
- Страшно.
- Страшно? Бог с тобой. Среди пламени и праха я искал в душе своей теплую крупицу страха, как письмо из-за морей. Означал бы миг испуга, что жива еще стезя...
- Дай мне закурить. Мне...
- Туго? То-то, друг. В бою без друга ну, практически, нельзя. Завтра сходим к федералам, а в четверг - к боевикам. В среду выходной. Авралы надоели старикам. Всех патронов не награбишь...
- И в себя не заберешь.
- Ловко шутишь ты, товарищ, тем, наверно, и хорош. Славно мы поговорили, а теперь пора поспать. Я пошел, а ты?
- В могиле буду вволю отдыхать.
- Снова шутишь?
- Нет, пожалуй.
- Если нет, тогда не балуй и об этом помолчи. Тут повалишься со стула - там получишь три отгула, а потом небесный чин даст тебе посмертный номер, так что жив ты или помер...
- И не выйдет соскочить?
- Там не выйдет, тут - попробуй. В добрый час. Но не особо полагайся на пейзаж. При дворе и на заставе - то оставят, то подставят; тут продашь - и там продашь.
- Я-то не продам.
- Я знаю. Нет таланта к торговству. Погляди, луна какая! видно камни и траву. Той тропинкой близко очень до Кривого арыка. В добрый час.
- Спокойной ночи. Может, встретимся.
- Пока.
4.
Ночи и дни коротки - как же возможно такое? Там, над шуршащей рекою, тают во мгле огоньки. Доски парома скрипят, слышится тихая ругань, звезды по Млечному кругу в медленном небе летят. Шлепает где-то весло, пахнет тревогой и тиной, мне уже надо идти, но, кажется, слишком светло.
Контуром черным камыш тщательно слишком очерчен, черным холстом небосвод сдвинут умеренно вдаль, жаворонок в трех шагах как-то нелепо доверчив, в теплой и мягкой воде вдруг отражается сталь.
Я отступаю на шаг в тень обессиленной ивы, только в глубокой тени мне удается дышать. Я укрываюсь в стволе, чтоб ни за что не смогли вы тело мое опознать, душу мою удержать.
Ибо становится мне тесной небес полусфера, звуки шагов Агасфера слышу в любой стороне. Время горит, как смола, и опадают свободно многия наши заботы, многия ваши дела.
Так повзрослевший отец в доме отца молодого видит бутылочек ряд, видит пеленок стопу. Жив еще каждый из нас. В звуках рождается слово. Что ж ты уходишь во мглу, прядь разминая на лбу?
В лифте, в стоячем гробу, пробуя опыт паденья, ты в зеркалах без зеркал равен себе на мгновенье. Но открывается дверь и загорается день, и растворяешься ты в спинах идущих людей...
5.
Он приедет туда, где прохладные улицы, где костел не сутулится, где в чешуйках вода. Где струится фонтан, опадая овалами, тает вспышками алыми против солнца каштан.
Здесь в небрежных кафе гонят кофе по-черному, здесь Сезанн и Моне дышат в каждом мазке, здесь излом кирпича веет зеленью сорною, крыши, шляпы, зонты отступают к реке.
Разгорается день. Запускается двигатель, и автобус цветной, необъятный, как мир, ловит солнце в стекло, держит фары навыкате, исчезая в пейзаже, в какой-то из дыр.
И не надо твердить, что сбежать невозможно от себя, ибо нету другого пути, как вводить и вводить - внутривенно, подкожно этот птичий базар, этот рай травести.
Так давай, уступи мне за детскую цену этот чудный станок для утюжки шнурков, этот миксер, ничто превращающий в пену, этот таймер с заводом на пару веков.
Отвлеки только взгляд от невнятной полоски между небом и гаснущим краем реки. Серпантин, а не серп, и не звезды, а блёстки пусть нащупает взгляд. Ты его отвлеки -
отвлеки, потому что татары и Рюрик, Киреевский, Фонвизин, Сперанский, стрельцы, ядовитые охра и кадмий и сурик, блядовитые дети и те же отцы, Аввакум с распальцовкой и Никон с братвою, царь с кошачьей башкой, граф с точеной косой, три разбитых бутылки с водою живою, тупорылый медведь с хитрожопой лисой, Дима Быков, Тимур - а иначе не выйдет, потому что, браток, по-другому нельзя, селезенка не знает, а печень не видит, потому что генсеки, татары, князья, пусть я так не хочу, а иначе не слышно.
Пусть иначе не слышно - я так не хочу. Что с того, что хомут упирается в дышло? Я не дышлом дышу. Я ученых учу.
Потому что закат и Георгий Иванов. И осталось одно - плюнуть в Сену с моста. Ты плыви, мой плевок, мимо башенных кранов, в океанские воды, в иные места...
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
