Всякий, кто вместо одного колоса или одного стебля травы сумеет вырастить на
том же поле два, окажет человечеству и своей родине большую услугу, чем все
политики, взятые вместе
Ящерица. Каждое утро она оставляет свой хвост на подушке: вот так встаёт - и единственная мысль: только бы доползти до душа. И доползает. Становится под упругие струи, и «вчера» слезает с неё мелкими чешуйками, а хвост остаётся пылиться на подушке. И когда просыпается мужчина, то она уже стоит, со строгой причёской, глаза зелёные-зелёные, как волосы русалок, но холодные, рыбьи. Смотришь на неё – удивляешься: и где это я её? Такую – рыбью, с холодной кровью и холодными запястьями, такую бесцветно-подобранную, с двумя ассиметричными стрелками на колготах и в узкой юбке, с синяками на лодыжках, с синяками под глазами, с синяками на сердце, которого у неё нет. «Свари кофе, некогда» - говорит она, и мужчина не верит: вчера она просила не торопиться, не торопиться, не торо- , да нет же, не торопиться, а разве он мог?? А сейчас – кофе. Ему! Сварить....
И он встаёт, обалдевший, большой, сонный – и варит. И даже в голову не приходит опрокинуть, чтобы – всё как вчера, чтобы – как во сне, чтобы – как никогда ещё не было...
Потому что она, стерва, - ящерица...
"... А малахит – такой зелёный-зелёный, даже в темноте – светится... Такая прозрачная-прозрачная ящерица у него на полочке, такая прозрачная, такая уверенная, такая независимая, такая-такая-такая... А комната кружится, а в комнате – дюны песочные шатаются, а в комнате – бокалы дрожат и падают, камни плавятся, те самые камни, на которых ящерицы на солнце греются, вот те самые кааамни...
..Пожалуйста, только не влюбляй меня в себя, пожалуйста, ну делай же это похуже, чтобы я к тебе не привыкла, пожалуйста, ну сделай так, чтобы я в тебе разочаровaлась, молю тебя, прошу тебя, ну не делай так, ну не делай, только ещё один разочек, ещё разочек так сделай, ещё разочек, молю тебя, только не разочаровывай..."
А маятник часов влево-вправо раскачивается, ходики такие себе ходят, направо-налево, направо-налево, и кот на кухне мурлыкает, и когда в комнате становится тихо, то слышно, как он мурррлычет, милый, родной, покормить бы его, да некогда, вот через 5 минут, вот через 25, вот через 30, но только - если не сначала, но только бы ещё, ну ещё разочек – сначала, в последний раз, в самый-самый последний....
"И я шепчу тебе, зову тебя, и ты зовёшь меня, и я тебе руки царапаю, спину царапаю, а ты мне – «стерва» - так ласково на ухо выдыхаешь, и я снова тебя царапаю, и комната всё кружится-кружится, посуда чуток дребезжит, картина со стенки падает, всегда она падает, а, чёрт с ней, я - ящерица, я - зелёная ящерица на тёплом камне, на тёплом твёрдом камне, на тёплом камне под ранним летним солнцем... И мы падаем с низкой кровати на заранее подстеленные подушки, и мы падаем друг в друга, падаем друг в друга, и я прошу: ну поймай же меня, пойми же меня, помнИ меня, зная, что утром забудешь, а ты молчишь, дружочек, все вы у меня дружочки, все-все дружочки – носом тычетесь, подол нюхаете, а утром – к мясному рынку, а вечером – на луну выть, а через месяц – в помоях возвращаетесь, авось примет...
И как раз на этой мысли ты сожмёшь меня по-особенному, и как раз на этой секунде ты назовёшь меня милой, и я снова буду падать, ниже, ещё ниже, по-новому, каждый раз по-новому, каждый раз, так привычно – по-новому - в тебя падать, тебе к ногам падать, к мужественности падать, к трусости падать, к ничтожеству падать, низко так падать, пока земля ещё понемногу круглая и вращающаяся, пока где-то ещё есть солнце, пока я ещё верю, что оно есть..."
Так ящерица становится стервой.
У неё на левой руке – браслет-ящерица вместо часов, потому что счастливые часов не наблюдают, а несчастные – тем более. У неё на полочке – 5 книг о том, как стать радостной и 15 – о том, как кончить вовремя, а ей и до сих пор неясно, что это за «вовремя». У неё – пара купюр в кармашке на новую пару колготок, потому что опять с вечера стрелки пойдут, а зашивать она не будет, - к чему зашивать мёртвое? Утром она бежит на каблуках, спотыкаясь, в переходе пару колготок хватает, в платном туалете переодевается, и – к начальнику, который на ящерицу масляным глазом смотрит, к подруге, у которой сумка и перчатки из кожи каких-то южных рептилий, слёзки крокодиловы, зубки брильянтовы, кошелёк на ножках по вечерам приходит, глазом косит, в театр зовёт, втроём. Она иногда даже соглашается. Садится посрединке, глаза закрывает – и слушает... На сцене – девушка, смерти белее, в зале народ от «Травиаты» деланно тащится, в программку заглядывает, перешёптывается, по-итальянски ни хрена не понимает; справа крокодилица напудренная про какую-то корову рассказывает, слева – кошелёк потную лапу на колено выкладывает, в ухо дышит, хорошо хоть крокодилица ещё не видит... А после театра он её домой отвезёт быстренько, и к ней заедет, опять лампу в темноте перевернёт, боров эдакий, на платье бретели оборвёт, хорошо хоть нечасто это стихийное бедствие...
Так она становится стервой.
Вот так приходит иногда в ресторан, смотрит деланно равнодушно, плечи обнажённые загорелые, бронзовые, впереди – дорожка такая невинная-невинная, сразу видно, что под платьем – ничегошеньки, вот так только ладонь – по этой дорожке между грудок, медленно-медленно, ниже-ниже, - и всё... Она смотрит так, равнодушно-равнодушно, остранённо-отстранённо, а вокруг – все, кто уже ящерицу знает, сидят и не верят: неужели это она, так по ночам вскрикивающая, такая после всего ласковая, обходительная, - сигаретку зажигает, бокал подаёт, из рук её пьёшь, потому как свои дрожат – не чувствуешь, да и себя вообще не чувствуешь, только комнатка такая странная, всё невесомое-невесомое, пронзительное-пронзительное, стены тёмные, пол тёмный, потолок в люстрах зеркальных, колокольчики у двери висят, в такт позвякивают, и до сих пор по инерции перестукиваются-перемигиваются, серебрянные, мелодичные, убаюкивают... И она тебя укрывает, вопросами не донимает, берёт твой марльборо и на кухню уходит, и так только сквозь сон чуток слышно – всхлипывает чего-то... А потом – сквозь сон – лодыжки холодные-холодные – вплетает, заплетает с твоими ногами, вжимается в тебя, и всё молча, молча...
А утром – стоит, другая, отстранённая, напоминает, что сегодня уже не вчера, с-стерва такая....
И вот, смотрят они на неё, и внутри всё обрывается, ухает – и вниз, и хочется её за руку – да к стенке, тут же, за углом, чтобы стереть эту гордую неприступность с лица, как помаду, размазывать, втирать её в стенку, чтобы голос её услышать, тот, настоящий, ночной... И так – каждый думает, каждый смотрит, и каждый знает, что не сможет уже с ней ничего сделать, бесполезно всё это. Через полчаса она разобьёт бокал, через час пойдёт танцевать с каким-то молодым козлёночком, как жертву, на заклание через весь зал поведёт, не он её – она его, а он смущённо на свой столик оглядывается, там полушкольница-полувампирша сидит, рот округлила, понять не может: увели, из под носу, и кто! Да вот только она его по залу покружит да и вернёт девушке, ещё и бутылку вина передаст, мол, за знакомство, за танец, за ваше счастье. А ещё через полчаса уйдёт с кем-то повзрослей, посолиднее.
Так она продолжает становиться стервой...
И когда назад откидывается, продолжает, и когда рукой на север указывает, продолжает, и когда плечи очередному царапает, и за ухо когда кусает, и брюки когда на стул вешает, и пиджак – на плечики, чтоб ни одна собственница к ней потом претензий не имела, - всё продолжает... Только на кухне всхлипывает отчего-то, но ведь сегодня уже не вчера...
А утром – сморщенный короткий хвостик на подушке оставляет, а мужчина думает – крошки вчерашних пирожных, крошки и пепел. Так оно, в принципе, и есть..
"...и вот, я стою, невыспавшаяся, злая, разбитая, истерзанная, перед тобой, и всем видом тебе – сегодня, мол, не вчера, сегодня совсем не вчера, свари мне кофе покрепче, оставь свой вшивый красный марльборо, раздирающий мне горло, оставь меня, я не даю по утрам, я вообще никому ничего не даю, потому что брать безопаснее... А колокольчики немного над головой стучатся-перезваниваются, кот подозрительно на тебя косится, рамка на полу валяется, и колготы, как всегда, порваны, да на лодыжках, как всегда, синяки и целый день я буду чувствовать пытливые взгляды на этих следах безумного «вчера».
А мне бы – уже ни к какому шефу не торопиться, мне бы просто, - чтобы хоть кто-то наконец-то снял с меня эту маску, и чтобы это чёртовое сонное «сегодня» кружилось, как вчерашняя ночь, чтобы кот разрывался от крика, чтобы на кровати можно было читать странные символы многочисленных складок, чтобы солнце наконец заглянуло в эту комнату, в эту проклятую всеми чертями адскую комнату, в эту камеру ночных пыток и утренних разочарований, в эту комнату, где валяется невидимая коллекция запылившихся оторванных хвостов ящерицы, её вчерашних случайностей, её закономерных несчастных случаев, её грустных развлечений... Мне бы – ящерице – греться на твёрдом камне, на настоящем камне, который до сих пор не сточила ни одна волна... Мне бы - чувствовать, как он плавится, как он удобно-жарок, как он неповторимо подходит мне, ящерице, как он, как, как... И только чтобы ты дышал мне в ухо своё жаркое «стерва», и чтобы я вместо всех «милый» да «родной» повторяла «завтра», не говоря, что – завтра, но ты бы понимал..."
Да только утренний душ смывает с неё всё это, и она знает, что сегодня уже не вчера, что, если она не успеет в переход, бабушка с колготами уйдёт на беседу к торговке пирожками, платный туалет закроют на технический перерыв, шеф заставит «отрабатывать». А крокодилица разнесёт всем, что эта зеленоглазая блядь до сих пор не вылезла из койки... Она вздыхает и выходит из душа, она думает, как будет накручивать телефонный диск вечером, по старинке, грея его своими тонкими пальцами, отогревая их, вечно холодные, вечно уставшие, вечно ничьи, пахнущие мужским парфюмом и разгарячённой плотью, пахнущие любовью и пронзительной тоской по солнцу и раскалённым камням.
Мужчина сонно копошится в полной крошек и пепла постели. Ему снится, что зелёная ящерица протягивает ему малахитовую шкатулку, а в ней – оторванный хвост. «Сегодня уже не вчера», - говорит ящерица, и на этих словах он просыпается. От него уже требуют утренний кофе.
.. И этот кошмар будет длиться и длиться, повторяться и повторяться. Ящерица сменит десяток зелёных нарядов и перейдёт на чулки, и они тоже будут рваться, а она продолжит бегать в старый, залитый дождями переход за новыми. И если в утреннней толчее она увидит того, первого, каменного, мужественного, слабого, с которого всё и началось, то уронит браслет-ящерицу прямо в грязь, а он – поднимет, узнает её, такую подчёркнуто подтянутую, холодную, с застывшей неразличимой паникой в глазах, в рваных чулках, с синяками под глазами и на лодыжках, - узнает и легонько прижмётся бедром, и ей на миг покажется, что она лежит на тёплом камне, а солнце щекочет ей спину, покрывая её чешуйками-веснушками. Только этого никогда не случится, потом что сегодня уже не вчера...
Ниоткуда с любовью, надцатого мартобря,
дорогой, уважаемый, милая, но неважно
даже кто, ибо черт лица, говоря
откровенно, не вспомнить, уже не ваш, но
и ничей верный друг вас приветствует с одного
из пяти континентов, держащегося на ковбоях;
я любил тебя больше, чем ангелов и самого,
и поэтому дальше теперь от тебя, чем от них обоих;
поздно ночью, в уснувшей долине, на самом дне,
в городке, занесенном снегом по ручку двери,
извиваясь ночью на простыне -
как не сказано ниже по крайней мере -
я взбиваю подушку мычащим "ты"
за морями, которым конца и края,
в темноте всем телом твои черты,
как безумное зеркало повторяя.
1975 - 1976
* * *
Север крошит металл, но щадит стекло.
Учит гортань проговаривать "впусти".
Холод меня воспитал и вложил перо
в пальцы, чтоб их согреть в горсти.
Замерзая, я вижу, как за моря
солнце садится и никого кругом.
То ли по льду каблук скользит, то ли сама земля
закругляется под каблуком.
И в гортани моей, где положен смех
или речь, или горячий чай,
все отчетливей раздается снег
и чернеет, что твой Седов, "прощай".
1975 - 1976
* * *
Узнаю этот ветер, налетающий на траву,
под него ложащуюся, точно под татарву.
Узнаю этот лист, в придорожную грязь
падающий, как обагренный князь.
Растекаясь широкой стрелой по косой скуле
деревянного дома в чужой земле,
что гуся по полету, осень в стекле внизу
узнает по лицу слезу.
И, глаза закатывая к потолку,
я не слово о номер забыл говорю полку,
но кайсацкое имя язык во рту
шевелит в ночи, как ярлык в Орду.
1975
* * *
Это - ряд наблюдений. В углу - тепло.
Взгляд оставляет на вещи след.
Вода представляет собой стекло.
Человек страшней, чем его скелет.
Зимний вечер с вином в нигде.
Веранда под натиском ивняка.
Тело покоится на локте,
как морена вне ледника.
Через тыщу лет из-за штор моллюск
извлекут с проступившем сквозь бахрому
оттиском "доброй ночи" уст,
не имевших сказать кому.
1975 - 1976
* * *
Потому что каблук оставляет следы - зима.
В деревянных вещах замерзая в поле,
по прохожим себя узнают дома.
Что сказать ввечеру о грядущем, коли
воспоминанья в ночной тиши
о тепле твоих - пропуск - когда уснула,
тело отбрасывает от души
на стену, точно тень от стула
на стену ввечеру свеча,
и под скатертью стянутым к лесу небом
над силосной башней, натертый крылом грача
не отбелишь воздух колючим снегом.
1975 - 1976
* * *
Деревянный лаокоон, сбросив на время гору с
плеч, подставляет их под огромную тучу. С мыса
налетают порывы резкого ветра. Голос
старается удержать слова, взвизгнув, в пределах смысла.
Низвергается дождь: перекрученные канаты
хлещут спины холмов, точно лопатки в бане.
Средизимнее море шевелится за огрызками колоннады,
как соленый язык за выбитыми зубами.
Одичавшее сердце все еще бьется за два.
Каждый охотник знает, где сидят фазаны, - в лужице под лежачим.
За сегодняшним днем стоит неподвижно завтра,
как сказуемое за подлежащим.
1975 - 1976
* * *
Я родился и вырос в балтийских болотах, подле
серых цинковых волн, всегда набегавших по две,
и отсюда - все рифмы, отсюда тот блеклый голос,
вьющийся между ними, как мокрый волос,
если вьется вообще. Облокотясь на локоть,
раковина ушная в них различит не рокот,
но хлопки полотна, ставень, ладоней, чайник,
кипящий на керосинке, максимум - крики чаек.
В этих плоских краях то и хранит от фальши
сердце, что скрыться негде и видно дальше.
Это только для звука пространство всегда помеха:
глаз не посетует на недостаток эха.
1975
* * *
Что касается звезд, то они всегда.
То есть, если одна, то за ней другая.
Только так оттуда и можно смотреть сюда:
вечером, после восьми, мигая.
Небо выглядит лучше без них. Хотя
освоение космоса лучше, если
с ними. Но именно не сходя
с места, на голой веранде, в кресле.
Как сказал, половину лица в тени
пряча, пилот одного снаряда,
жизни, видимо, нету нигде, и ни
на одной из них не задержишь взгляда.
1975
* * *
В городке, из которого смерть расползалась по школьной карте,
мостовая блестит, как чешуя на карпе,
на столетнем каштане оплывают тугие свечи,
и чугунный лес скучает по пылкой речи.
Сквозь оконную марлю, выцветшую от стирки,
проступают ранки гвоздики и стрелки кирхи;
вдалеке дребезжит трамвай, как во время оно,
но никто не сходит больше у стадиона.
Настоящий конец войны - это на тонкой спинке
венского стула платье одной блондинки,
да крылатый полет серебристой жужжащей пули,
уносящей жизни на Юг в июле.
1975, Мюнхен
* * *
Около океана, при свете свечи; вокруг
поле, заросшее клевером, щавелем и люцерной.
Ввечеру у тела, точно у Шивы, рук,
дотянуться желающих до бесценной.
Упадая в траву, сова настигает мышь,
беспричинно поскрипывают стропила.
В деревянном городе крепче спишь,
потому что снится уже только то, что было.
Пахнет свежей рыбой, к стене прилип
профиль стула, тонкая марля вяло
шевелится в окне; и луна поправляет лучом прилив,
как сползающее одеяло.
1975
* * *
Ты забыла деревню, затерянную в болотах
залесенной губернии, где чучел на огородах
отродясь не держат - не те там злаки,
и доро'гой тоже все гати да буераки.
Баба Настя, поди, померла, и Пестерев жив едва ли,
а как жив, то пьяный сидит в подвале,
либо ладит из спинки нашей кровати что-то,
говорят, калитку, не то ворота.
А зимой там колют дрова и сидят на репе,
и звезда моргает от дыма в морозном небе.
И не в ситцах в окне невеста, а праздник пыли
да пустое место, где мы любили.
1975
* * *
Тихотворение мое, мое немое,
однако, тяглое - на страх поводьям,
куда пожалуемся на ярмо и
кому поведаем, как жизнь проводим?
Как поздно заполночь ища глазунию
луны за шторою зажженной спичкою,
вручную стряхиваешь пыль безумия
с осколков желтого оскала в писчую.
Как эту борзопись, что гуще патоки,
там не размазывай, но с кем в колене и
в локте хотя бы преломить, опять-таки,
ломоть отрезанный, тихотворение?
1975 - 1976
* * *
Темно-синее утро в заиндевевшей раме
напоминает улицу с горящими фонарями,
ледяную дорожку, перекрестки, сугробы,
толчею в раздевалке в восточном конце Европы.
Там звучит "ганнибал" из худого мешка на стуле,
сильно пахнут подмышками брусья на физкультуре;
что до черной доски, от которой мороз по коже,
так и осталась черной. И сзади тоже.
Дребезжащий звонок серебристый иней
преобразил в кристалл. Насчет параллельных линий
все оказалось правдой и в кость оделось;
неохота вставать. Никогда не хотелось.
1975 - 1976
* * *
С точки зрения воздуха, край земли
всюду. Что, скашивая облака,
совпадает - чем бы не замели
следы - с ощущением каблука.
Да и глаз, который глядит окрест,
скашивает, что твой серп, поля;
сумма мелких слагаемых при перемене мест
неузнаваемее нуля.
И улыбка скользнет, точно тень грача
по щербатой изгороди, пышный куст
шиповника сдерживая, но крича
жимолостью, не разжимая уст.
1975 - 1976
* * *
Заморозки на почве и облысенье леса,
небо серого цвета кровельного железа.
Выходя во двор нечетного октября,
ежась, число округляешь до "ох ты бля".
Ты не птица, чтоб улететь отсюда,
потому что как в поисках милой всю-то
ты проехал вселенную, дальше вроде
нет страницы податься в живой природе.
Зазимуем же тут, с черной обложкой рядом,
проницаемой стужей снаружи, отсюда - взглядом,
за бугром в чистом поле на штабель слов
пером кириллицы наколов.
1975 - 1976
* * *
Всегда остается возможность выйти из дому на
улицу, чья коричневая длина
успокоит твой взгляд подъездами, худобою
голых деревьев, бликами луж, ходьбою.
На пустой голове бриз шевелит ботву,
и улица вдалеке сужается в букву "У",
как лицо к подбородку, и лающая собака
вылетает из подоворотни, как скомканная бумага.
Улица. Некоторые дома
лучше других: больше вещей в витринах;
и хотя бы уж тем, что если сойдешь с ума,
то, во всяком случае, не внутри них.
1975 - 1976
* * *
Итак, пригревает. В памяти, как на меже,
прежде доброго злака маячит плевел.
Можно сказать, что на Юге в полях уже
высевают сорго - если бы знать, где Север.
Земля под лапкой грача действительно горяча;
пахнет тесом, свежей смолой. И крепко
зажмурившись от слепящего солнечного луча,
видишь внезапно мучнистую щеку клерка,
беготню в коридоре, эмалированный таз,
человека в жеваной шляпе, сводящего хмуро брови,
и другого, со вспышкой, чтоб озарить не нас,
но обмякшее тело и лужу крови.
1975 - 1976
* * *
Если что-нибудь петь, то перемену ветра,
западного на восточный, когда замерзшая ветка
перемещается влево, поскрипывая от неохоты,
и твой кашель летит над равниной к лесам Дакоты.
В полдень можно вскинуть ружьё и выстрелить в то, что в поле
кажется зайцем, предоставляя пуле
увеличить разрыв между сбившемся напрочь с темпа
пишущим эти строки пером и тем, что
оставляет следы. Иногда голова с рукою
сливаются, не становясь строкою,
но под собственный голос, перекатывающийся картаво,
подставляя ухо, как часть кентавра.
1975 - 1976
* * *
...и при слове "грядущее" из русского языка
выбегают черные мыши и всей оравой
отгрызают от лакомого куска
памяти, что твой сыр дырявой.
После стольких лет уже безразлично, что
или кто стоит у окна за шторой,
и в мозгу раздается не неземное "до",
но ее шуршание. Жизнь, которой,
как дареной вещи, не смотрят в пасть,
обнажает зубы при каждой встрече.
От всего человека вам остается часть
речи. Часть речи вообще. Часть речи.
1975
* * *
Я не то что схожу с ума, но устал за лето.
За рубашкой в комод полезешь, и день потерян.
Поскорей бы, что ли, пришла зима и занесла всё это —
города, человеков, но для начала зелень.
Стану спать не раздевшись или читать с любого
места чужую книгу, покамест остатки года,
как собака, сбежавшая от слепого,
переходят в положенном месте асфальт.
Свобода —
это когда забываешь отчество у тирана,
а слюна во рту слаще халвы Шираза,
и, хотя твой мозг перекручен, как рог барана,
ничего не каплет из голубого глаза.
1975-1976
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
