Для девчонок и мальчишек, по мотивам старых книжек…
PS. Джэк-Воробей, пират, конечно, тоже во всей своей бандановой красе,вот только образ как-то не тревожит, как образ рыжей «белки в колесе»…
Возвышался над гаванью мачтовый лес, а в портовом притоне «У хитрого лиса» коротал вечера под закуску и без - Джон «Седой» с закадычным приятелем «Лысым». Старики пили ром и жевали табак, но по меркам притона, не будучи пьяны, завсегдатаи «Лиса» вели себя так, как и следует двум пожилым ветеранам. Первый – храбрый «рубака», в боях поседел. Лысый – бывший матрос королевского флота. Только ныне – один и другой не удел, а болтаться без дел – разве это работа?
Были мрачными темные лица бродяг: сухопутный моряк – это грустная тема. Все равно, что разрушенный штормом маяк – что-то в этом не так. В чем-то это смертельно.
- Вот увидишь, - втолковывал другу Седой. – Помяни, мы еще повоюем с тобою. Видел ты, чтобы кто-то выигрывал бой, повернувшись к отчаянной драке спиною?
Чудеса… Но едва прозвучали слова, видно внял им всеслышащий Ангел-хранитель – на пороге таверны возникла толпа: «джентльмены удачи» и их предводитель. Застонали под натиском доски полов. Из толпы посетителей вышел матерый:
- Нет ли в этом вертепе горячих голов? Нашей «Деве Марии» нужны волонтеры.
Незнакомец, обшарив глазами кабак, заскучал, разглядев за столами сидящих.
- Капитан! С добровольцами дело – табак, этот сброд не годится для «дел настоящих»!
Приоткрыл было рот изумленный Седой, адресуя вопрос к предводителю банды…
- Окажите нам честь! – оживился второй, - сделав членами, сэр, вашей славной команды.!
Обернулся народ на смешных чудаков. Чей-то рот захлебнулся раскатистым смехом. И затих, от прищуренных глаз моряков, отразившись холодным расколотым эхом.
- Для чего экипажу ненужный балласт? – заключил капитан, улыбаясь пиратам. – Если ром не убьет, отрезвеют – Бог даст. Эй, хозяин, налей этим добрым ребятам!
И уже без оглядки кабацкая шваль хохотала и корчила гнусные рожи, позабыв, что обида острее, чем сталь. И уж точно не все друг на дружку похожи.
- По отваге – и честь, по заслугам – и куш. Не томи, Командор, нас пустым разговором, - бросил дерзкий Седой, а галдящих кликуш, словно мух, придавил ненавидящим взором. - Затеваешь потеху? Так только скажи! А о нас ты, любезный, напрасно хлопочешь. И тяжелые руки легли на ножи… - Мы еще побеседуем, если захочешь…
Молод был, капитан, но в боях искушен, и вопрос: Чья возьмет? - был дурацким вопросом. Пусть финал очевиден, но не предрешен… Он и пальцем не тронет бывалых матросов! А видавшие жизнь, презиравшие смерть (и на суше моряк – не портовая крыса), принимая расклад, оставались сидеть: подобравшись – Седой, и, оскалившись – Лысый.
- Кто такие, ребята, откуда взялись? Не встречал ли я в этих широтах вас прежде? Ты услышан, старик, так что – угомонись! В здешних водах не делят людей по одежде.
Навидавшийся разного в разных портах пожилой приватир оценил благородство, что-то было знакомо в словах и чертах… И наметанным глазом он вычислил сходство:
- Говоришь, никогда не слыхали о нас? Ну, так эту помеху недолго исправить.
И старик, приосанившись, начал рассказ, сделав добрый глоток, освежающий память.
- На коралловых рифах близ острова Куба (это место зовется «Сундук мертвеца») мы горели в аду, но не «врезали дуба». Вместе с другом… А ты, брат, похож на отца. Промышляя под флагами Эдварда Тича, мы по праву считались «грозою морей», потому как у Тича считалось приличным, выворачивать трюмы чужих кораблей. Так случилось, что часть нашей бравой команды вознамерилась вспять развернуть паруса и отправилась, так и не сделавшись бандой, не без помощи Эдварда – на небеса. Впрочем, кто-то сумел за себя постоять, возродившись из пепла, сгорев до основы. Море учит и стойку, и слово держать. Велика же цена у случайного слова. Ну и нас, тех кто вин за собой не признал (вот такие они – эти злые карибы), капитан для острастки иных – наказал, между тем не отдав на съедение рыбам. Подавив и мятеж, и неповиновенье, этот «дьявол», сумев экипаж усмирить, подарил нам единственный шанс на спасенье – нас ссадили на остров, где бросили гнить. Только время рассудит: кто прав, кто – не прав. Наш вожак был удачлив и скор на расправу. Нравам более чем корабельный устав. Он был лидер, а лидеры – правы по праву. На оставленной Богом убогой земле оказалось пятнадцать забытых матросов. Все свое мы оставили на корабле, оставалось решать бытовые вопросы. И губами со скал, собирая росу, а крупицы еды, словно клады, стяжая, мы дрожали в ночи, чтоб в рассветном часу постигать заповедные смыслы скрижалей. По прошествии дней капитан нас простил. Те, кто выжил – покинули «логово смерти». А урок – вышел впрок, я его не забыл. Безнадежно сегодня – в грядущее верьте!
Так закончил старик, замолчав о своем. Заглянуло в таверну закатное солнце, где за крепким столом и уже не вдвоем пили-ели пираты и первопроходцы.
- А в команде «Марии» и впрямь недобор… Джентльмены, мы завтра идем на Тортугу. Вы в строю, моряки, но один уговор – на борту позабудьте о прошлых заслугах.
- Ну, дела! – обернулся к приятелю Лысый. – Вишь, как вышло, а я ведь тебе говорил. И не зло рассмеялся под сводами «Лиса», погрозив хитровану, седой канонир. Гоготали по-доброму злые бандиты, горячо обсуждая событие вслух.
- Шито-крыто! Двух битых дают за небитых! Но и где взять небитых, тем более двух?
Друг за друга держась, двое шли в никуда. Самый главный вопрос – не был долгим вопросом. Молодые душой старики по годам – одноглазый пушкарь с одноногим матросом…
Проснуться было так неинтересно,
настолько не хотелось просыпаться,
что я с постели встал,
не просыпаясь,
умылся и побрился,
выпил чаю,
не просыпаясь,
и ушел куда-то,
был там и там,
встречался с тем и с тем,
беседовал о том-то и о том-то,
кого-то посещал и навещал,
входил,
сидел,
здоровался,
прощался,
кого-то от чего-то защищал,
куда-то вновь и вновь перемещался,
усовещал кого-то
и прощал,
кого-то где-то чем-то угощал
и сам ответно кем-то угощался,
кому-то что-то твердо обещал,
к неизъяснимым тайнам приобщался
и, смутной жаждой действия томим,
знакомым и приятелям своим
какие-то оказывал услуги,
и даже одному из них помог
дверной отремонтировать замок
(приятель ждал приезда тещи с дачи)
ну, словом, я поступки совершал,
решал разнообразные задачи —
и в то же время двигался, как тень,
не просыпаясь,
между тем, как день
все время просыпался,
просыпался,
пересыпался,
сыпался
и тек
меж пальцев, как песок
в часах песочных,
покуда весь просыпался,
истек
по желобку меж конусов стеклянных,
и верхний конус надо мной был пуст,
и там уже поблескивали звезды,
и можно было вновь идти домой
и лечь в постель,
и лампу погасить,
и ждать,
покуда кто-то надо мной
перевернет песочные часы,
переместив два конуса стеклянных,
и снова слушать,
как течет песок,
неспешное отсчитывая время.
Я был частицей этого песка,
участником его высоких взлетов,
его жестоких бурь,
его падений,
его неодолимого броска;
которым все мгновенно изменялось,
того неукротимого броска,
которым неуклонно измерялось
движенье дней,
столетий и секунд
в безмерной череде тысячелетий.
Я был частицей этого песка,
живущего в своих больших пустынях,
частицею огромных этих масс,
бегущих равномерными волнами.
Какие ветры отпевали нас!
Какие вьюги плакали над нами!
Какие вихри двигались вослед!
И я не знаю,
сколько тысяч лет
или веков
промчалось надо мною,
но длилась бесконечно жизнь моя,
и в ней была первичность бытия,
подвластного устойчивому ритму,
и в том была гармония своя
и ощущенье прочного покоя
в движенье от броска и до броска.
Я был частицей этого песка,
частицей бесконечного потока,
вершащего неутомимый бег
меж двух огромных конусов стеклянных,
и мне была по нраву жизнь песка,
несметного количества песчинок
с их общей и необщею судьбой,
их пиршества,
их праздники и будни,
их страсти,
их высокие порывы,
весь пафос их намерений благих.
К тому же,
среди множества других,
кружившихся со мной в моей пустыне,
была одна песчинка,
от которой
я был, как говорится, без ума,
о чем она не ведала сама,
хотя была и тьмой моей,
и светом
в моем окне.
Кто знает, до сих пор
любовь еще, быть может…
Но об этом
еще особый будет разговор.
Хочу опять туда, в года неведенья,
где так малы и так наивны сведенья
о небе, о земле…
Да, в тех годах
преобладает вера,
да, слепая,
но как приятно вспомнить, засыпая,
что держится земля на трех китах,
и просыпаясь —
да, на трех китах
надежно и устойчиво покоится,
и ни о чем не надо беспокоиться,
и мир — сама устойчивость,
сама
гармония,
а не бездонный хаос,
не эта убегающая тьма,
имеющая склонность к расширенью
в кругу вселенской черной пустоты,
где затерялся одинокий шарик
вертящийся…
Спасибо вам, киты,
за прочную иллюзию покоя!
Какой ценой,
ценой каких потерь
я оценил, как сладостно незнанье
и как опасен пагубный искус —
познанья дух злокозненно-зловредный.
Но этот плод,
ах, этот плод запретный —
как сладок и как горек его вкус!..
Меж тем песок в моих часах песочных
просыпался,
и надо мной был пуст
стеклянный купол,
там сверкали звезды,
и надо было выждать только миг,
покуда снова кто-то надо мной
перевернет песочные часы,
переместив два конуса стеклянных,
и снова слушать,
как течет песок,
неспешное отсчитывая время.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
