В самых сладких, самых желанных мечтах я вижу своего гладко причесанного, подтянутого, красивого, сытого и довольного мужа нежащимся в нашем единственном зеленом кресле перед телевизором и наслаждающимся футбольным матчем, только не мирового значения, а так, средней руки, между сборными Люксембурга и Гваделупы.
Я осторожненько, тихохонько, на цыпочках подхожу к нему сзади, легонько опираюсь ладошками о его мужественное плечо и присаживаюсь на подлокотник кресла (именно для этого у нас и нет второго кресла – в этих моих сладких мечтах). И своим самым нежным голосом решаюсь произнести:
- Дорогой, мне посидеть тихо или можно задавать еле слышные вопросы?
Разомлевший от жаркого и слегка огорошенный моими словами, ибо он-то ожидал, что я сейчас встану руки-в-боки, запричитаю и потребую немедленной демонстрации саги о Луисе-Альберто по второму каналу (О! Как невыносим твой футбол!), муж снисходительно отвечает:
- Ну, конечно, дорогая, можно.
Тогда я жмурюсь, как кошка под настольной лампой, и с едва различимым энтузиазмом интересуюсь:
- Женюша, а кто играет?
И муж, раздуваясь потихоньку от радости и гордости за меня, такую замечательную, чуткую и внимательную жену, говорит. Не отмахивается, мол, тебе, дуре, все равно не понять истинного величия Футбола, но и не раскапывает кладезь заумных спортивных терминов, а просто, по-домашнему, положив свою руку сверху на мою, поясняет:
- Вон те, в красных маечках – Люксембург, а те, в синих – Гваделупа.
Я не отрываю взгляд от экрана, как змей от кролика, и, выдержав хорошую пятиминутную паузу, в течение которой сохраняю полную неподвижность, вновь нарушаю молчание:
- Женечка, я где-то слышала, что каждый игрок на поле имеет свое название.
Формулировка подобного вопроса имеет важное стратегическое значение. После моих слов муж не должен помыслить, что я сейчас же могу уйти на кухню, выказав тем самым обидное для него пренебрежение к Игре всех времен и народов. Но нельзя и переборщить, дабы он не подумал, будто я разбираюсь во всем этом так же хорошо, как он, или, упаси Господи, еще лучше. Поэтому слово «поле», например, можно заменить «стадионом». Футбол это не оскорбит, а вот мой коэффициент IQ в глазах мужа несколько снизит. И у него появится желание поддерживать, обогревать бедную глупую овечку со всеми вытекающими отсюда последствиями.
Я искренне охаю, когда раздается звучный удар о штангу или судья начинает размахивать цветными карточками, замираю вместе с мужем, когда объявляют одиннадцатиметровый, и топаю от восторга ногами, глядя, как голкипер в обнимку с черно-белым мячом катится в сторону от ворот. Любишь меня – люби и мой футбол! – это первый наказ молодого мужа молодой жене. Это первая заповедь моего существования.
Именно поэтому в семье нашей мир и гармония. Гармония и мир.
Мир.
Гармония.
Радость.
Блаженное тихое счастье.
Могли бы быть…
В сладких мечтах…
Я смотрю «Санта-Барбару». На моих глазах герой в последний раз обнимает героиню. Им предстоит долгая разлука, и слезы медленно текут по моей щеке.
Мне не жалко героя, и даже героиня не вызывает во мне сочувствия. Я даже забыла их имена.
Просто муж ушел смотреть свой гадкий футбол к соседу.
Я так просила его не лишать меня сериала, ведь героиня сегодня будет провожать любимого и, быть может, навсегда. Округлившиеся от возмущения глаза мужа кричали: «Чемпионат! Высшей лиги! Россия – Нидерланды!» «У нее будет ребенок!» – закричали в ответ мои глаза. «Полуфинал! Зборский на воротах!» – «Мачеха выгнала ее из дома!» – «От этого матча зависит все!» – «Его адвокат нашел завещание!»
- Хорошо, - сказал муж и ушел к соседу.
А я сижу в зеленом кресле, смотрю, как бледный адвокат встречает девушку с распущенными волосами (Это ее отец. Ну точно, через пять серий выяснится, что это ее отец!) и думаю: а вдруг в следующий раз муж пойдет к соседке?
И будет, сытый и довольный, гладко причесанный, сидеть перед экраном, а она тихонько подойдет сзади, сядет на подлокотник, обнимет, взъерошит ему волосы и спросит:
- Женюша, мне посидеть тихо?
О нет, я завтра же брошу смотреть сериалы!
И у нас в семье опять будут мир и гармония.
Гармония и мир.
Мир.
Гармония.
Пока не начнут показывать новый сериал…
Провинция справляет Рождество.
Дворец Наместника увит омелой,
и факелы дымятся у крыльца.
В проулках - толчея и озорство.
Веселый, праздный, грязный, очумелый
народ толпится позади дворца.
Наместник болен. Лежа на одре,
покрытый шалью, взятой в Альказаре,
где он служил, он размышляет о
жене и о своем секретаре,
внизу гостей приветствующих в зале.
Едва ли он ревнует. Для него
сейчас важней замкнуться в скорлупе
болезней, снов, отсрочки перевода
на службу в Метрополию. Зане
он знает, что для праздника толпе
совсем не обязательна свобода;
по этой же причине и жене
он позволяет изменять. О чем
он думал бы, когда б его не грызли
тоска, припадки? Если бы любил?
Невольно зябко поводя плечом,
он гонит прочь пугающие мысли.
...Веселье в зале умеряет пыл,
но все же длится. Сильно опьянев,
вожди племен стеклянными глазами
взирают в даль, лишенную врага.
Их зубы, выражавшие их гнев,
как колесо, что сжато тормозами,
застряли на улыбке, и слуга
подкладывает пищу им. Во сне
кричит купец. Звучат обрывки песен.
Жена Наместника с секретарем
выскальзывают в сад. И на стене
орел имперский, выклевавший печень
Наместника, глядит нетопырем...
И я, писатель, повидавший свет,
пересекавший на осле экватор,
смотрю в окно на спящие холмы
и думаю о сходстве наших бед:
его не хочет видеть Император,
меня - мой сын и Цинтия. И мы,
мы здесь и сгинем. Горькую судьбу
гордыня не возвысит до улики,
что отошли от образа Творца.
Все будут одинаковы в гробу.
Так будем хоть при жизни разнолики!
Зачем куда-то рваться из дворца -
отчизне мы не судьи. Меч суда
погрязнет в нашем собственном позоре:
наследники и власть в чужих руках.
Как хорошо, что не плывут суда!
Как хорошо, что замерзает море!
Как хорошо, что птицы в облаках
субтильны для столь тягостных телес!
Такого не поставишь в укоризну.
Но может быть находится как раз
к их голосам в пропорции наш вес.
Пускай летят поэтому в отчизну.
Пускай орут поэтому за нас.
Отечество... чужие господа
у Цинтии в гостях над колыбелью
склоняются, как новые волхвы.
Младенец дремлет. Теплится звезда,
как уголь под остывшею купелью.
И гости, не коснувшись головы,
нимб заменяют ореолом лжи,
а непорочное зачатье - сплетней,
фигурой умолчанья об отце...
Дворец пустеет. Гаснут этажи.
Один. Другой. И, наконец, последний.
И только два окна во всем дворце
горят: мое, где, к факелу спиной,
смотрю, как диск луны по редколесью
скользит и вижу - Цинтию, снега;
Наместника, который за стеной
всю ночь безмолвно борется с болезнью
и жжет огонь, чтоб различить врага.
Враг отступает. Жидкий свет зари,
чуть занимаясь на Востоке мира,
вползает в окна, норовя взглянуть
на то, что совершается внутри,
и, натыкаясь на остатки пира,
колеблется. Но продолжает путь.
январь 1968, Паланга
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
