Вот ночью идет пьяная англичаночка на дискотеку Лимассола, на Кипре у нее «дача», доставшаяся от родителей колонизаторов. Она цепляется руками за леера колыхающегося трапа, переступая нетвердо миниатюрными ножками и ловя равновесие пухленьким задиком, идет в сопровождении высоколобых шотландцев с ранними залысинами, вечных «бэби» британских женщин, и «манчестерского» пролетария, телохранителя, коренастого и коротко стриженого узколобого боксера, короткий мускулистый торс которого обтянут рельефно темной маечкой. Спесивыми блестящими глазками она нагло смотрит «понаехало этих русских», не отводя взгляд до тех пор, пока они не тухнут, как фонари, не подпитаные севшими аккумуляторами, но задела больно плечиком на ходу – вам она безразлична – она играется.
Кто сказал, что женщина это эротика, женщина – сплошная сексуальность, ее цель возбудить эротическую энергию мужчины для совершения с ней полового акта. Это в некоем роде освобождение вечностного в мужчине, приведение его к единой цели его жизни - зачать в женщине жизнь, освободить ее от осознания своей природной приниженности и темного начала полового инстинкта. Экстаз женщины - в иступленном до неприличия желании быть любимой, до самоотречения.
На «Советском Комсомольце», громадной плавбазе Тралового флота, была собачка Чапа, как ни странно, кобель, и еще скрытный кошак. «Чапе» говорили «к станку», протягивая ногу в резиновом сапоге, и кобель вскакивал на него, обхватив крепко лапами, и энергично занимаясь гимнастикой тазобедренных суставов, а попросту говоря …
Однажды на палубу осела стая маленьких перелетных пичужек, принявших ее за землю, прилетевшая с Южного полушария для сезонного размножения на Север, все реи и троса плотно забиты были их тельцами, - подняться назад в воздух они уже не могли, ни миски с водой, ни крошки хлеба их не заинтересовали, они мерли в одиночестве, закатив веки. Три дня обе палубные смены лопатами выбрасывали их за борт – птички ошиблись маршрутом, и судьба их была предрешена, это был «Освенцим». Говорят, эротику придумали евреи, чтобы разнообразить половую жизнь, почему и наиболее серьезно относятся к половому акту, им по воспитанию это вменяется в родовую обязанность - бог завещал. А к всенародным выборам в Верховный Совет СССР забросили на теплоходе «Узбекистан», доставляющим в район лова бичей, еще двух – «Вовчика и Левчика» с эстрадной программой, что, однако, не помешало «трудовому ритму» «промтолпы». Повезло только двум «укладчицам» с конвейера - за ними пришел галантный бригадир смены по фамилии Сорока, взял за жопу и освободил от работы, - услугами одной воспользовался, правда, он сам по праву начальничка.
По утру в каюте спертый человеческими телами за ночь теплый воздух. Раздается щелчок репродуктора, и громкий спокойный голос радиста оповещает: «Шесть часов утра. Подъем второй смены. Сегодня число месяца. Мы находимся в районе лова. Температура за бортом минус два градуса, забортной воды минус три градуса. Волнение моря три балла. За смену переработано триста тринадцать тонн минтая…».
Первый поднявшийся открывает иллюминатор. Кричат петухи в густом тумане, - значит действительно пришли в район лова. Сквозь пелену у бортов просвечивает черная вода с прибитой ледяной крошкой - «шугой». Петухов держат на сейнерах, и они, не видя земли по полгода, на потеху экипажу тужатся понапрасну, развивая голосовые связки и семенники …
Плавбаза же годами болтается без заходов «в порта» из Охотского моря в Берингово, Северным Курилам и Алеутской гряде, а то и к берегам Аляски, подменяя команду в море с зафрактованных «пассажиров". Жаль, в открытом море редкость паковый лед, прибитый к берегу - «моря» вытягивают из рыбаков жизнь, говорят, когда начинают сниться лошади – пора на берег.
У кошки не было имени, она бродила по палубам и трюмам, где железные рангоуты разграничивали низкое вонючее пространство, вот там Чапа и выследил ее. Дикая кошка, наевшись беспомощных птичек, она шлялась куда хотела, редко показываясь на глаза занятым тяжелым трудом, двенадцатичасовым, зарабатывающим «бичам» со всего «союза», загнана была, казалось, в жизненный тупик. На путине были и «хохлы» из не редкость Донецкой области - потянуло шахтеров с татуированными углем лицами и руками на край света за «легким» заработком на свежем воздухе,- были и бывшие «зеки», и детдомовские - самые ленивые,- и деревенские «мужики», были армяне на тяжелых, но хорошо оплаченных работах - «на выбивке» противней. Были и женщины, на пятьсот членов экипажа - два десятка «укладчиц», «формовщиц», прачек и буфетчиц.
Но никак собак не мог понять, исступленно лая и отпрыгивая прочь, почему кошка от нее не убегает, а орет дурным голосом и лезет к кобелю задом, изгибая спину и свернув судорожно хвост на сторону…
А вокруг животных собрались бросившие работу молчаливые, с изнуренными бледными лицами «мариманы», мечтающие о маленьком домике на берегу теплого моря.
Весенним утром кухонные двери
Раскрыты настежь, и тяжелый чад
Плывет из них. А в кухне толкотня:
Разгоряченный повар отирает
Дырявым фартуком свое лицо,
Заглядывает в чашки и кастрюли,
Приподымая медные покрышки,
Зевает и подбрасывает уголь
В горячую и без того плиту.
А поваренок в колпаке бумажном,
Еще неловкий в трудном ремесле,
По лестнице карабкается к полкам,
Толчет в ступе корицу и мускат,
Неопытными путает руками
Коренья в банках, кашляет от чада,
Вползающего в ноздри и глаза
Слезящего...
А день весенний ясен,
Свист ласточек сливается с ворчаньем
Кастрюль и чашек на плите; мурлычет,
Облизываясь, кошка, осторожно
Под стульями подкрадываясь к месту,
Где незамеченным лежит кусок
Говядины, покрытый легким жиром.
О царство кухни! Кто не восхвалял
Твой синий чад над жарящимся мясом,
Твой легкий пар над супом золотым?
Петух, которого, быть может, завтра
Зарежет повар, распевает хрипло
Веселый гимн прекрасному искусству,
Труднейшему и благодатному...
Я в этот день по улице иду,
На крыши глядя и стихи читая,-
В глазах рябит от солнца, и кружится
Беспутная, хмельная голова.
И, синий чад вдыхая, вспоминаю
О том бродяге, что, как я, быть может,
По улицам Антверпена бродил...
Умевший все и ничего не знавший,
Без шпаги - рыцарь, пахарь - без сохи,
Быть может, он, как я, вдыхал умильно
Веселый чад, плывущий из корчмы;
Быть может, и его, как и меня,
Дразнил копченый окорок,- и жадно
Густую он проглатывал слюну.
А день весенний сладок был и ясен,
И ветер материнскою ладонью
Растрепанные кудри развевал.
И, прислонясь к дверному косяку,
Веселый странник, он, как я, быть может,
Невнятно напевая, сочинял
Слова еще не выдуманной песни...
Что из того? Пускай моим уделом
Бродяжничество будет и беспутство,
Пускай голодным я стою у кухонь,
Вдыхая запах пиршества чужого,
Пускай истреплется моя одежда,
И сапоги о камни разобьются,
И песни разучусь я сочинять...
Что из того? Мне хочется иного...
Пусть, как и тот бродяга, я пройду
По всей стране, и пусть у двери каждой
Я жаворонком засвищу - и тотчас
В ответ услышу песню петуха!
Певец без лютни, воин без оружья,
Я встречу дни, как чаши, до краев
Наполненные молоком и медом.
Когда ж усталость овладеет мною
И я засну крепчайшим смертным сном,
Пусть на могильном камне нарисуют
Мой герб: тяжелый, ясеневый посох -
Над птицей и широкополой шляпой.
И пусть напишут: "Здесь лежит спокойно
Веселый странник, плакать не умевший."
Прохожий! Если дороги тебе
Природа, ветер, песни и свобода,-
Скажи ему: "Спокойно спи, товарищ,
Довольно пел ты, выспаться пора!"
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
