Странной погоде конца марта 2013 года посвящается...
У моего сына-старшеклассника на все случаи жизни имеется поговорка. Вот и в это воскресное утро, разлепив ото сна очи и глядя в круговерть снега за окном, он бурчит:
- Пришел марток - надевай семь порток.
И отворачивается к стенке.
Муж спрашивает:
- Экстрима хочешь?
- Нет, - отвечаю я. - А что ты имеешь в виду?
- Выйти на улицу.
- А у меня есть выбор?
Выбора у меня нет. Собаку я завела добровольно, теперь добровольно одеваюсь и тащусь во двор. Нашей спаниельке Мадаме плевать, какая погода. Сын делает вид, что глубоко спит, муж в депрессии от того, что грачи не прилетели.
На лестнице стоят дворники-таджики, Фирдавс и Файзуллох, греют руки на батарее. Здороваюсь. Сочувствую.
- Да! - говорят. - Весна что-то холодный! Снега болно многа!
Мадама рвется вперед.
Подъездная дверь не открывается - с той стороны ее засыпало снегом. Видно, давно дворники греются. Мадама лает, все-таки девять утра, терпеть уже невмоготу. Сверху спускается Фирдавс, наподдает двери могутным плечом. В лицо бьет заряд ледяного ветра. Фирдавс широко улыбается, придерживает дверь, пока Мадама и я выбираемся наружу.
Да, не сказать, чтобы это было похоже на весну-красну. Вместо солнца - тяжелые тучи, вместо пьяного западного ветра - крутящий снег, вместо машин - высокие сугробы, из которых кое-где выглядывает то зеркальце заднего вида, то кусочек фары. Перед домом ни скамейки, ни оградки палисадника. Ровное белое поле. Мадама прыгает в него и сразу проваливается по уши.
Навстречу бегут два знакомых мопса. Это Людка из соседнего дома, мы с ней когда-то вместе учились, теперь каждый день собак выгуливаем. Мопсы, как трактора, по целине борозды прокладывают, Людку сзади подгоняет ветер, и кажется, будто она тундру на собачьей упряжке рассекает.
- Привет! - кричит Людка. Мопсы ее устали и притормозили возле ямы, в которой барахтается Мадама. - Чудесный день! - хохочет моя подруга. - Какое сегодня число? - спрашивает она, будто не знает.
- Двадцать четвертое марта! - кричу я сквозь ветер, будто верю, что она не знает.
- Точно марта? А не декабря? Что-то у меня ощущение предновогоднее! Сейчас дома гирлянд понавешаю, вечером индейку запеку, будет у меня внеплановый Новый год! Или Рождество!
- А что - это идея! - поддерживаю я. - Двадцать четвертое мартобря - новое Рождество! Да здравствует погода!
Мадама выбирается из прорытой ею траншеи и затевает возню с мопсами. Мы с Людкой отпускаем собак с поводков, идем по двору и обсуждаем мировые проблемы. Снег замел плечи наших зимних пальто, мопсы становятся невидимыми, стоит им отбежать шагов на двадцать, и только рыжая Мадама выдает их местонахождение. Становится холодно. Я обнаруживаю, что у меня первый раз за всю зиму замерзли в перчатках руки. Но что поделаешь - соблюдаю традицию первого марта убирать подальше всю самую теплую одежду: шубу и пуховые варежки. А этой зимой я варежки и не надевала ни разу. И только сегодня это осознала.
Обойдя двор, мы с Людкой видим махонький тракторишечко с ковшом, и я рассказываю, что этот тракторишечко - мой ночной кошмар. Каждый раз после снегопада он аккурат в полпервого ночи грузит снег под моим окном, причем трясет ковшом над самосвалом так, что грохот слышно кварталов, наверное, за пять. И сегодня ведь, гад, опять приедет.
Людка цепляет на мопсов поводки, и мы расстаемся. Я смотрю ей вслед и думаю, что Людка вполне может устроить сегодня праздник по поводу снегопада. Может, и мне подумать?
На обратном пути мое внимание привлекают мои же ботильоны. Крепкие, фасонистые, удобные - я замечательно проходила в них всю зиму. А сегодня они полны снега.
Фирдавс и Файзуллох уже скребут снег. Они чистят пятый подъезд, а в первом уже снова намело. А в шестом цепочка глубоких следов и колеи от санок.
Я с трудом открываю дверь, и мы с Мадамой попадаем в теплое нутро подъезда. Поднимаемся по лестнице, и я думаю, а не послать ли мне моих мужчин за индейкой. Все-таки праздник - конец мартобря.
Как побил государь
Золотую Орду под Казанью,
Указал на подворье свое
Приходить мастерам.
И велел благодетель,-
Гласит летописца сказанье,-
В память оной победы
Да выстроят каменный храм.
И к нему привели
Флорентийцев,
И немцев,
И прочих
Иноземных мужей,
Пивших чару вина в один дых.
И пришли к нему двое
Безвестных владимирских зодчих,
Двое русских строителей,
Статных,
Босых,
Молодых.
Лился свет в слюдяное оконце,
Был дух вельми спертый.
Изразцовая печка.
Божница.
Угар я жара.
И в посконных рубахах
Пред Иоанном Четвертым,
Крепко за руки взявшись,
Стояли сии мастера.
"Смерды!
Можете ль церкву сложить
Иноземных пригожей?
Чтоб была благолепней
Заморских церквей, говорю?"
И, тряхнув волосами,
Ответили зодчие:
"Можем!
Прикажи, государь!"
И ударились в ноги царю.
Государь приказал.
И в субботу на вербной неделе,
Покрестись на восход,
Ремешками схватив волоса,
Государевы зодчие
Фартуки наспех надели,
На широких плечах
Кирпичи понесли на леса.
Мастера выплетали
Узоры из каменных кружев,
Выводили столбы
И, работой своею горды,
Купол золотом жгли,
Кровли крыли лазурью снаружи
И в свинцовые рамы
Вставляли чешуйки слюды.
И уже потянулись
Стрельчатые башенки кверху.
Переходы,
Балкончики,
Луковки да купола.
И дивились ученые люди,
Зане эта церковь
Краше вилл италийских
И пагод индийских была!
Был диковинный храм
Богомазами весь размалеван,
В алтаре,
И при входах,
И в царском притворе самом.
Живописной артелью
Монаха Андрея Рублева
Изукрашен зело
Византийским суровым письмом...
А в ногах у постройки
Торговая площадь жужжала,
Торовато кричала купцам:
"Покажи, чем живешь!"
Ночью подлый народ
До креста пропивался в кружалах,
А утрами истошно вопил,
Становясь на правеж.
Тать, засеченный плетью,
У плахи лежал бездыханно,
Прямо в небо уставя
Очесок седой бороды,
И в московской неволе
Томились татарские ханы,
Посланцы Золотой,
Переметчики Черной Орды.
А над всем этим срамом
Та церковь была -
Как невеста!
И с рогожкой своей,
С бирюзовым колечком во рту,-
Непотребная девка
Стояла у Лобного места
И, дивясь,
Как на сказку,
Глядела на ту красоту...
А как храм освятили,
То с посохом,
В шапке монашьей,
Обошел его царь -
От подвалов и служб
До креста.
И, окинувши взором
Его узорчатые башни,
"Лепота!" - молвил царь.
И ответили все: "Лепота!"
И спросил благодетель:
"А можете ль сделать пригожей,
Благолепнее этого храма
Другой, говорю?"
И, тряхнув волосами,
Ответили зодчие:
"Можем!
Прикажи, государь!"
И ударились в ноги царю.
И тогда государь
Повелел ослепить этих зодчих,
Чтоб в земле его
Церковь
Стояла одна такова,
Чтобы в Суздальских землях
И в землях Рязанских
И прочих
Не поставили лучшего храма,
Чем храм Покрова!
Соколиные очи
Кололи им шилом железным,
Дабы белого света
Увидеть они не могли.
И клеймили клеймом,
Их секли батогами, болезных,
И кидали их,
Темных,
На стылое лоно земли.
И в Обжорном ряду,
Там, где заваль кабацкая пела,
Где сивухой разило,
Где было от пару темно,
Где кричали дьяки:
"Государево слово и дело!"-
Мастера Христа ради
Просили на хлеб и вино.
И стояла их церковь
Такая,
Что словно приснилась.
И звонила она,
Будто их отпевала навзрыд,
И запретную песню
Про страшную царскую милость
Пели в тайных местах
По широкой Руси
Гусляры.
1938
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
