Вспомнилась история, случившаяся со мной, когда я работала в школе учителем. Да, был и такой опыт. Бесценный, замечу. Математик я была неплохой (без ложной скромности), а вот педагог - просто - «туши свет» или, как говорится, « из собачьего хвоста сито». Видать, от природы я не создана для воспитания кого бы то ни было, точнее, создана не для этого (кто бы меня воспитал?). Ну, это так… - между прочим.
История же произошла тогда, когда по неопытности и наивности я еще считала, что к воспитанию детей нужно и полезно привлекать их родителей.
В одном из моих 9-х классов была девочка, вполне себе такая тихая троечница. И всё бы ничего, если бы я не заметила, что как ни гляну на неё, так она улыбается, причем, непонятно, загадочно. И не то чтобы издевательски, нет, упаси, бог, а, скорее, будто ей очень весело отчего-то, вот, смотрит прямо мне в глаза и улыбается. Я толкую скучнейшие, серьёзнейшие материи, а она… Странно...
Постепенно мне это реально стало мешать и всерьёз раздражать. Ну, однажды после урока, спрашиваю её, в чём дело. Ничего не отвечает, молчит и улыбается. Взяла дневник, записью вызвала родителей. И через несколько дней пришел папа. Я выхожу после урока, а он ждёт уже в коридоре. Поздоровались. Идём по коридору к учительской, уворачиваясь от безумных младшеклассников. Переменка короткая, нужно многое ещё успеть и, чтобы не терять время, рассказываю ему о непонятном поведении дочери. Он молчит, слушает. Наконец, останавливаемся в затишном месте, я умолкаю, взглядываю на него, желая получить разъяснения и… Ну, надеюсь, вы уже и сами всё поняли? Да, да… именно так.
Папа смотрит мне в глаза, молчит и… улыбается. Так, как будто ему очень весело отчего-то.
Я не запомнил — на каком ночлеге
Пробрал меня грядущей жизни зуд.
Качнулся мир.
Звезда споткнулась в беге
И заплескалась в голубом тазу.
Я к ней тянулся... Но, сквозь пальцы рея,
Она рванулась — краснобокий язь.
Над колыбелью ржавые евреи
Косых бород скрестили лезвия.
И все навыворот.
Все как не надо.
Стучал сазан в оконное стекло;
Конь щебетал; в ладони ястреб падал;
Плясало дерево.
И детство шло.
Его опресноками иссушали.
Его свечой пытались обмануть.
К нему в упор придвинули скрижали —
Врата, которые не распахнуть.
Еврейские павлины на обивке,
Еврейские скисающие сливки,
Костыль отца и матери чепец —
Все бормотало мне:
— Подлец! Подлец!—
И только ночью, только на подушке
Мой мир не рассекала борода;
И медленно, как медные полушки,
Из крана в кухне падала вода.
Сворачивалась. Набегала тучей.
Струистое точила лезвие...
— Ну как, скажи, поверит в мир текучий
Еврейское неверие мое?
Меня учили: крыша — это крыша.
Груб табурет. Убит подошвой пол,
Ты должен видеть, понимать и слышать,
На мир облокотиться, как на стол.
А древоточца часовая точность
Уже долбит подпорок бытие.
...Ну как, скажи, поверит в эту прочность
Еврейское неверие мое?
Любовь?
Но съеденные вшами косы;
Ключица, выпирающая косо;
Прыщи; обмазанный селедкой рот
Да шеи лошадиный поворот.
Родители?
Но, в сумраке старея,
Горбаты, узловаты и дики,
В меня кидают ржавые евреи
Обросшие щетиной кулаки.
Дверь! Настежь дверь!
Качается снаружи
Обглоданная звездами листва,
Дымится месяц посредине лужи,
Грач вопиет, не помнящий родства.
И вся любовь,
Бегущая навстречу,
И все кликушество
Моих отцов,
И все светила,
Строящие вечер,
И все деревья,
Рвущие лицо,—
Все это встало поперек дороги,
Больными бронхами свистя в груди:
— Отверженный!
Возьми свой скарб убогий,
Проклятье и презренье!
Уходи!—
Я покидаю старую кровать:
— Уйти?
Уйду!
Тем лучше!
Наплевать!
1930
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
