Родная, не умирай – это был не я! Там, у самой черты, где жизнь уже не полна, только ты ещё держишь меня за человека – не умирай, не уходи к живым, пока я ещё здесь. Я ведь знаю, что такое – неполное пространство смерти, его сумерки, его прерывающаяся логика. Я знаю, что ты боишься всю ночь; я знаю – каково это закрывать во сне глаза и слушать, мертвея, как неведомые твари толкаются в дверь, которая – рядом совсем, у щеки... Я ведь знаю каково, окоченев, слышать, как тот, кто рядом спит с открытыми глазами, вдруг разевает пасть, испуская не то хриплый выдох, не то шипение, и обращается в чудовище, потому что так он хочет дождаться ухода настоящего ужаса.
Я знаю – ты боишься открыть во сне глаза, чтобы не увидеть меня, косвенного, ворочающего медвежьей башкой в углу захламлённой веранды в синем и скошенном вечернем свете, среди шкафов каких-то и каких-то тумбочек... Не уходи!
Я знаю, кто там простит меня? Я знаю, знаю, кого я не мог обидеть, кого я мог мучить, бить и медленно резать лезвием своей трусости – и мог заставить корчиться от боли и умереть, но не смог всё равно обидеть. Маленький, ясный призрак, фитильком смаргивающий в сумерках этих, призрак, чья-то фантазия просто, выдумка, ффу – и нет...
…чья-то, не умершая вслед за телом, любовь столбиком встанет у изголовья, ослепляя и пригибаясь. Так, пустяки, танец четырёх рук на медленной глине, любовь и смерть, и любовь после смерти...
Чья-то душа попытается прорвать пелену меж двух миров, шевельнёт губами в огне, обернётся назад и выпрямится снова...
Я знаю, кого я не могу обидеть, как бы не старался, кто последним усилием протолкнётся сквозь толпу окаменевших чудищ – и несколько лап и личин свалятся с мест своих, и в мусор и прах рассыплются по полу. Прощай! Я люблю тебя! Я буду любить тебя всегда, там, везде, не умирай, до встречи!..
... это то, что живёт, пока не имеет имени, это то, что умирает названное.
Кухарка жирная у скаред
На сковородке мясо жарит,
И приправляет чесноком,
Шафраном, уксусом и перцем,
И побирушку за окном
Костит и проклинает с сердцем.
А я бы тоже съел кусок,
Погрыз бараний позвонок
И, как хозяин, кружку пива
Хватил и завалился спать:
Кляните, мол, судите криво,
Голодных сытым не понять.
У, как я голодал мальчишкой!
Тетрадь стихов таскал под мышкой,
Баранку на два дня делил:
Положишь на зубок ошибкой...
И стал жильем певучих сил,
Какой-то невесомой скрипкой.
Сквозил я, как рыбачья сеть,
И над землею мог висеть.
Осенний дождь, двойник мой серый,
Долдонил в уши свой рассказ,
В облаву милиционеры
Ходили сквозь меня не раз.
А фонари в цветных размывах
В тех переулках шелудивых,
Где летом шагу не ступить,
Чтобы влюбленных в подворотне
Не всполошить? Я, может быть,
Воров московских был бесплотней,
Я в спальни тенью проникал,
Летал, как пух из одеял,
И молодости клясть не буду
За росчерк звезд над головой,
За глупое пристрастье к чуду
И за карман дырявый свой.
1957
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
