Ну, если уж рассказывать, то начинать издали. С общего. Лирическое отступление на адские темы. Хотя, вроде бы, начинать с лирического отступления не очень правильно.
Я не могу определить: вышли мы из Ада, или всё ещё бредём бесконечным его кругом. Если, конечно, попробовать окинуть нас всех каким-то объединяющим смыслом. Я не знаю, идём ли мы вниз или поднимаемся уже – мне, лично, было тяжело всё время – пойди, пойми – спускался в яму или карабкался вверх. А кто ещё мне, кроме меня самого, скажет про себя правду?
Я с самого начала не видел перед собой развевающегося плаща вожатого. А вдруг, молчание это – только первый круг, берег реки забвения, и всё ещё только предстоит?.. Всё это грандиозное сооружение ума человеческого – Ад, первый и самый величественный концлагерь, беспощадный, как и всё, созданное человеком в назидание братьям по разуму и вере, и самому себе в назидание. Может быть, он только начинается? Ведь мироздание не знает, что нам больно, масштаб человека самому лишь человеку известен. Муравьям, небось, худо, когда палка гуляющего мимо умника ворошит их разумно-рыхлую Вавилонскую башню... ну что такое – ваши эти все несчастья? Однако, вспомним же, что есть нечто, уравнивающее масштабы боли – исчезновение, смерть. Это – раз. Но стоит опять же иметь в виду и гипотезу о том, что мир создан любящей Личностью. Это – два. Об этой гипотезе ни в коем случае нельзя забывать. Она очень достоверна. Она достоверна настолько, настолько много доказательств ей, что лично мне она уже кажется доказанной.
Так что масштаб есть – Личности ли необъятной, смерти ли нашей, есть, несомненно! И говорить, думать даже, что Ад только начинается – это трусость! Худшее мы давно уже должны были пройти по расчётам. Никто не может быть грешником НАСТОЛЬКО безнадёжным, ТАКАЯ греховность невозможна биологически! Концлагерь – это фикция, это – трусливая попытка избежать пути.
Но вокруг – темень, вожатого нет, и я просто не знаю, где я и где остальные.
А значит надо искать знаки. Надо искать приметы и ориентиры. Большое дерево на плече Подзорной Трубы, скелет и пятнадцать румбов на зюйд-зюйд-вест… Как хорошо и уютно было в детстве… Давно когда-то…
Идти придётся самому. Вергилий не будет выходить к каждому заблудившемуся. Он сделал это один раз ради поэта одной с ним величины, и прошёл один раз великий путь, мучительный, в общем-то, для него, Вергилия. Зная, как оно там, наверху, он никогда уже туда не вернётся. Так и останется со знанием своим в первом кругу, тосковать… Таково условие. Одного раза достаточно. Sapienti sat.
Правда, иногда вдруг понимаешь боковым моментальным проходом, что все эти мучимые бесами толпы нагих, кровоточащих и смердящих душ – это всего лишь множество отражений одного и того же узкогубого и угрюмого человека, того самого, к которому разрешено было выйти Вергилию, и вот тогда греховная мысль о концлагере окончательно уходит и несколько мгновений стоит перед глазами вертикальная вселенная души человеческой, одной единственной, но поражённой стыдом и ужасом, где действительно путь к недостижимому Раю лежит через бесконечный Ад, через Ад, уводящий всё ниже...
Как показывает весь мой жизненный опыт, именно такие, БОКОВЫЕ, случайно как бы мелькнувшие, мысли достаточно близко подлетают к истине.
И поворот в центре Вселенной будет… будет, думаю я теперь, потому что один раз угрюмый и узкогубый человек прошёл этот путь. И записал то, что увидел. Значит, выход есть. У меня нет оснований не верить ему. Он не мог лгать, поскольку знал, где и как мучаются лжецы.
– Чёрт его знает, что он там имел в виду, но идею концлагеря всё-таки подбросил! – пискнет голый бесёнок из вьюшки и, булькнув, пропадёт, не дожидаясь пока прихлопнут его мухобойкой.
– Но и человечество честно отрабатывало свои собственные идеи. Правда, не всегда на том месте, где рождались они. – можно крикнуть ему вслед, и плюнуть туда – тьфу на тебя!
Но это уже – частности.
Думаю, что самая пора лирическое отступление это плавно закруглить. Поговорим серьёзно.
Ад, Чистилище и Рай – христианские, а если быть точным – католические, категории загробной жизни. У нас, у православных, у ОРТОДОКСОВ, нету, ведь, их. Просто так – нету. Не предусмотрены. Есть жизнь души после смерти тела. Душа – не материальна. Она не может умереть по этой, очень простой, причине. Но по этой же причине она не может уже после смерти тела, что-нибудь изменить в направлении своём. Так, во всяком случае, я понимаю НОУМЕН сей. Она будет находиться теперь уже вечно там, где оставило её тело. И она будет уже вечно ненавидеть и завидовать, если при жизни тела не сумела одолеть ненависти и зависти. Она будет вечно уже ныть и скулить, если при жизни не сумела преодолеть той трусости и лени, которые порождают уныние. Это – страшно, если вдуматься. Это – Ад, если серьёзно. И если принять всё-таки гипотезу о бессмертии души. То есть принять гипотезу, что мы – всё-таки особые создания, люди, а не сложноорганизованные прямоходящие приматы. Так мне кажется. И тогда получается, что Ад есть.
И если душа при жизни тела сумела не запачкаться, сумела обрести покой и радость в той дряни бытия, в которой приходилось барахтаться вместилищу её, то после исчезновения вместилища, она будет покойна и радостна. Она сумеет это. Получается, что и Рай – это что-то вполне внятно понимаемое. Что-то РЕАЛЬНОЕ. Для наших душ, которые – реальны, если принять всё-таки эту гипотезу.
Но те, кто понимают в категориях адских и райских чудок поболее, тут же поправят меня обязательно. Непременно поправят. Они возразят: Не «находиться там, где оставило тело», а вечно двигаться нашей душе в том направлении, в котором застала её, душу, смерть тела. Их много, этих направлений, очень много. Это только мир наших тел имеет три измерения, плюс время. А там, в том мире, кто же его скажет, сколько сотен тысяч измерений и времён насчитаешь.
Значит, душа наша будет двигаться по той последней стрелке, по последнему, накопленному, направлению. Либо – всё ниже, во всё более смрадные глубины. Либо всё выше. А значит – и Чистилище есть. Область перехода к высшему. Так получается.
Так получается, что категории эти, хотя бы в качестве МЕТАФОРЫ имеют место и у нас тут, в трёхмерном пространстве, плюс время. В ОРТОДОКСАЛЬНОМ пространстве.
Метафора – ну, конечно! Огромная, может быть даже, самая большая в мире МЕТАФОРА. В пятнадцатом веке, в Италии, жили очень умные люди. Может быть, они были и поумнее нас. Во всяком случае, компьютеров у них не было – приходилось думать самим и приходилось думать много. В пятнадцатом веке в Италии жили очень религиозные люди. Они побили бы камнями человека, заявившего, что он, подобно Христу, спустился в Ад, а потом поднялся до вершин Рая. Они, эти религиозные и хорошо думающие люди, поняли правильно – МЕТАФОРА. Я тоже принял эту точку зрения. Вслед за ними, вслед за всем остальным человечеством. Когда начал рисовать.
Но где граница метафоричности?
В далёком-далеком детстве запали в память каким-то чудом гудящие, страшные, невозможно правдивые при всей невозможности своей строки:
«...маячили, подобные твердыне,
Ужасные гиганты...»
«Мы были возле пропасти, у края,
И страшный срыв гудел у наших ног,
Бесчисленные крики извергая...»
Как было не начать рисовать, когда Гюстав Доре нарисовал совсем не то – уж, простите вы меня, нахала! Ну, как было не начать рисовать гигантов, шевелящихся где-то там, в дыму и мраке? Трёхзевого, громадного и бородатого Цербера, что «собачьим лаем лает на народ, который вязнет в этой топи смрадной…»? Гериона не нарисовать, Фурий или кентавров? Или тех, кто «были люди, а теперь – растенья…»? Самого Сатану, закованного и плачущего?
Удержаться было невозможно.
Да, уж… Стоит только начать…
Потом уже, через лет пять начинаешь понимать, что сам-то рисуешь – не то вовсе, не так совсем! Но – поздно! Бросить не представляется никакой возможности. Стыд приходится преодолевать, то так, то эдак. Влез, ити его!.. Оно тебе надо было? Осрамишься же! Но тяжёлый ход Данта приучает к терпению – работай, сукин сын!
А потом приходит равнодушие к внешним обстоятельствам. Рисование заставляет читать без дураков этот совершенно невозможный, непредставимо тугой для чтения текст, заставляет вглядываться уже не в знаковые символы и фантасмагорические образы, а в людей, в души, простите, людские, которые – там. Которым, говоря откровенно, очень больно там, очень там тяжело. Рисование заставляет мозги идти по огромному кругу образов и незнакомых совершенно понятий, медленно идти, с задыхом, тяжело, в полумраке, ощупью. Возвращаться – и снова идти по кругу. И понимать – не было перехода на другой круг, поленился, проморгал, скотина, прохлопал – всё сначала.
Н-дас… А что потом? Замечательное это словечко – ВДРУГ… Позволяет вывернуться.
ВДРУГ, совершенно случайно, выскакивает на лист чья-то рожа, чьи-то глаза прищуриваются из угла, выпрыгивает на лист кукла, которая орёт почему-то, или спит мёртвым сном, или корчится от боли, или прячется от кого-то. Совсем не по тексту. Ни пришей, ни пристегни. Отходы производства, выброс накопленного, ерунда какая-то.
ВДРУГ, совершенно неожиданно, приходит мысль, что раз решил идти сам, то и идти надо ЗДЕСЬ. Здесь надо пройти этот путь, попробовать хотя бы – а ВДРУГ! А вдруг – и дойдёшь, дурень! Потому что совершенно ВДРУГ приходит мысль о том, что рисование кентавров и фурий – это уже пройденный этап, это уже – не актуально. Да уж…
Поскольку, покуда рисовал, страна обрушила одну свою гигантскую стену, потом ещё одну, и ещё…
Кто-нибудь, интересно помнит ещё те времена незабвенной гласности, когда валились на бедные головы наши непредставимые, невозможные, АДСКИЕ дела и события, о коих и подозревать – не подозревали! О которых боялись подозревать! Пять миллионов, десять, двадцать пять… предательства… доносы… враньё… мучения… смерти, смерти, смерти…
Перед нами вьявь и вживь поднималась трупами и кровью смердящая панорама СТРАШНОГО СУДА, гигантской прозекторской нашего Отечества!... спаси Господь от повторения!
Не до кентавров было уже – честное слово!
И встало всё на место. Здесь придётся жить.
Какие там метафоры, какая Италия! Не надоело ещё петь и в тимпан бить. Зачем эти отсылки и рифмы – вот он, АД! Любуйтесь! Здесь, прямо.
А лучше – пройдите, как однажды прошёл один итальянец. Занудой был страшным, если вдуматься… Ригорист, резонёр… Но судить не брался – просто смотрел, а потом думал и излагал прекрасными стихами обдуманное.
Вот тогда вся работа обрела смысл. Никаких МЕТАФОР! Какие метафоры могут быть у нас с вами, когда ад мы устраиваем каждое столетие, аккуратно, как немец-часовщик? Надо попытаться пройти по ЭТОМУ аду. Но помня примерный рельеф ТОГО ада. Просто потому, что ад должен быть один на всех нас. На итальянцев, русских, армян и удмуртов. И рай – тоже должен быть один.
Пройти, чтобы хоть что-то понять. Потому что запуталось тут всё. У меня.
«Земную жизнь пройдя до половины,
Я очутился в сумрачном лесу,
Утратив правый путь во тьме долины...»
Половина жизни, её перелом, там где встал, не зная – куда дальше… И пошёл потом куда-то, увидев развевающийся плащ вожатого…
Потом уже, потом, не скоро дойдёт, наконец, что и это всё – не то. Эк, замахнулся! В себя глядеть надо. Там все наши беды, в одном МНЕ, там – АД. Во всяком случае, тот АД, который мне известен совершенно достоверно. Ещё одной метафорой меньше.
Нахальство? Согласен! Нахал… Побейте. Но – пошёл. Куда ушёл, не мне судить. Пусть другие скажут, ежели вышел.
Вот вам – рельеф, панорама ада: ЯМА. Если отсюда смотреть – яма. Огромная яма! «…и страшный срыв гудел у наших ног…»
А вокруг ямы этой бегут души. Бесконечная вереница. Это – ещё не АД.
«Их память на земле не воскресима;
От них и суд, и милость отошли.
Они не стоят слов: взгляни – и мимо…»
Это ДО-адовый, круг, тот, где больше всего Ада и Рая вместе взятых несётся душ, кусаемых тучами мух и слепней. И здесь будет прямое, тупое даже, откровенно обвинительное решение. Да. Ничтожные. Личинки, побоявшиеся вылупиться, стать людьми. Испугавшиеся ответственности – вылупиться и встать на юру. Подставиться. Те, которым и до греха не дотянуться, которым даже в Ад нельзя! «Иначе возгордилась бы вина!»
Уж право, лучше, кряхтя, вскарабкаться на танк! Пусть потом – пьяная дурь, да хоть попробовал! Это – и во мне. Знаю уж…
И запомнить – их намного больше, чем всех остальных. Плохо!
И запомнить: перед самым срывом в АД – ничтожность. Вдруг пригодится. Или иначе: там, где ничтожность, там уже вот он – АД.
Страшный старик-перевозчик в своей тяжёлой и удушливо пахнущей ладье злобно подчинится приказу тех, кто сильнее, и доставит в этот самый АД – идите, чёрт с вами! И сдохните там! И исчезнет во тьме. Что-то надо забыть, перейдя в АД. Река эта – Ахерон, граница необратимости.
Вот он – первый круг. В нём те, которые не вышли дальше. Те, кому не удалось это, даже не по их вине не удалось – но они не вышли дальше. А может быть, испугались, как пугаются сейчас исповеди и причастия. Страшно, ведь! Очень страшно самому сказать правду о себе, признать эту правду, высунуться чуть-чуть. И так хорошо. Обойдётся… Не надо… Мне не в чем каяться… Они не грешили, возможно. А скорее всего, не знали этого. Но и души их остались неподвижными, с теми вопросами, которые неразрешимы без правды о себе. Я знаю, как это. Не увернёшься, ежели – без метафор.
«И здесь по приговору высшей воли
Мы жаждем и надежды лишены»
И – дальше. Прошмыгнуть мимо громадного, уставшего, отёкшего и бессонного судьи, мимо хвоста его безошибочного – кто знает, как моей душе придётся… Сейчас пока, слава Богу, не мой черёд!
«Когда душа, отставшая от Бога,
Пред ним предстанет с повестью своей...»
Мимо. К скалам, где крутит похотливцев. Тех, которые любили плоть. С самого начала и всегда потом любили плоть. Знаю. Сам не прочь… Если честно… Поди, объясни живым, что похоть – это не любовь, что похоть – это складки внизу живота и толстые ляжки. Что если выдохнуть и набраться мужества, то похоть – убийца любви. Потому что тело – всегда уродливо и коротконого, если кроме тела – ничего. Поди, объясни это живым. Они ещё живы. Их души ещё не кинуло туда. Поглядишь в лицо тобою же нарисованного Данта, ища подтверждения – молчит Дант. Сам иди. Рискуй… Страшно!
Впереди третий круг, где – ненасытные, где Цербер… Как его пройти? Кто там? Каков я там?
И – дальше. Где будут Фурии «кровавы и бледны», где будет новый срыв, в новую пропасть…
«Мы подошли к окраине обвала,
Где груда скал под нашею пятой
Ещё страшней пучину открывала»
…где будут гиганты, где Антей опустит на ладони своей туда, где полная тьма…
«...Но он легко нас опустил в провал,
Где поглощен Иуда тьмой предельной
И Люцифер. И, разогнувшись, встал,
Взнесясь подобно мачте корабельной...»
…где всюду будет находиться соответствие в собственной душе – знаю, мог бы… как ни противно это знать…
Трудный был путь, если честно… Но полезный. Иногда не вредно бывает пройти так глубоко вниз и даже начать подниматься, если не обманули меня мои ощущения… Карабкаться, карабкаться…
«...Пока моих очей не озарила
Краса небес в зияющий просвет...»
И поклониться потом Данту.
И опасливо, пока никто не видит, покоситься на старика Доре. Не обиделся ли на пацана? Не должен, вроде…
Приснился раз, бог весть с какой причины,
Советнику Попову странный сон:
Поздравить он министра в именины
В приемный зал вошел без панталон;
Но, впрочем, не забыто ни единой
Регалии; отлично выбрит он;
Темляк на шпаге; всё по циркуляру —
Лишь панталон забыл надеть он пару.
2
И надо же случиться на беду,
Что он тогда лишь свой заметил иромах,
Как уж вошел. «Ну, — думает, — уйду!»
Не тут-то было! Уж давно в хоромах.
Народу тьма; стоит он на виду,
В почетном месте; множество знакомых
Его увидеть могут на пути —
«Нет, — он решил, — нет, мне нельзя уйти!
3
А вот я лучше что-нибудь придвину
И скрою тем досадный мой изъян;
Пусть верхнюю лишь видят половину,
За нижнюю ж ответит мне Иван!»
И вот бочком прокрался он к камину
И спрятался по пояс за экран.
«Эх, — думает, — недурно ведь, канальство!
Теперь пусть входит высшее начальство!»
4
Меж тем тесней всё становился круг
Особ чиновных, чающих карьеры;
Невнятный в аале раздавался звук;
И все принять свои старались меры,
Чтоб сразу быть замеченными. Вдруг
В себя втянули животы курьеры,
И экзекутор рысью через зал,
Придерживая шпагу, пробежал.
5
Вошел министр. Он видный был мужчина,
Изящных форм, с приветливым лицом,
Одет в визитку: своего, мол, чина
Не ставлю я пред публикой ребром.
Внушается гражданством дисциплина,
А не мундиром, шитым серебром,
Всё зло у нас от глупых форм избытка,
Я ж века сын — так вот на мне визитка!
6
Не ускользнул сей либеральный взгляд
И в самом сне от зоркости Попова.
Хватается, кто тонет, говорят,
За паутинку и за куст терновый.
«А что, — подумал он, — коль мой наряд
Понравится? Ведь есть же, право слово,
Свободное, простое что-то в нем!
Кто знает! Что ж! Быть может! Подождем!»
7
Министр меж тем стан изгибал приятно:
«Всех, господа, всех вас благодарю!
Прошу и впредь служить так аккуратно
Отечеству, престолу, алтарю!
Ведь мысль моя, надеюсь, вам понятна?
Я в переносном смысле говорю:
Мой идеал полнейшая свобода —
Мне цель народ — и я слуга народа!
8
Прошло у нас то время, господа, —
Могу сказать; печальное то время, —
Когда наградой пота и труда
Был произвол. Его мы свергли бремя.
Народ воскрес — но не вполне — да, да!
Ему вступить должны помочь мы в стремя,
В известном смысле сгладить все следы
И, так сказать, вручить ему бразды.
9
Искать себе не будем идеала,
Ни основных общественных начал
В Америке. Америка отстала:
В ней собственность царит и капитал.
Британия строй жизни запятнала
Законностью. А я уж доказал:
Законность есть народное стесненье,
Гнуснейшее меж всеми преступленье!
10
Нет, господа! России предстоит,
Соединив прошедшее с грядущим,
Создать, коль смею выразиться, вид,
Который называется присущим
Всем временам; и, став на свой гранит,
Имущим, так сказать, и неимущим
Открыть родник взаимного труда.
Надеюсь, вам понятно, господа?»
11
Раадался в зале шепот одобренья,
Министр поклоном легким отвечал,
И тут же, с видом, полным снисхожденья,
Он обходить обширный начал зал:
«Как вам? Что вы? Здорова ли Евгенья
Семеновна? Давно не заезжал
Я к вам, любезный Сидор Тимофеич!
Ах, здравствуйте, Ельпидифор Сергеич!»
12
Стоял в углу, плюгав и одинок,
Какой-то там коллежский регистратор.
Он и к тому, и тем не пренебрег:
Взял под руку его: «Ах, Антипатор
Васильевич! Что, как ваш кобелек?
Здоров ли он? Вы ездите в театор?
Что вы сказали? Всё болит живот?
Aх, как мне жаль! Но ничего, пройдет!»
13
Переходя налево и направо,
Свои министр так перлы расточал;
Иному он подмигивал лукаво,
На консоме другого приглашал
И ласково смотрел и величаво.
Вдруг на Попова взор его упал,
Который, скрыт экраном лишь по пояс,
Исхода ждал, немного беспокоясь.
14
«Ба! Что я вижу! Тит Евсеич здесь!
Так, так и есть! Его мы точность знаем!
Но отчего ж он виден мне не весь?
И заслонен каким-то попугаем?
Престранная выходит это смесь!
Я любопытством очень подстрекаем
Увидеть ваши ноги... Да, да, да!
Я вас прошу, пожалуйте сюда!»
15
Колеблясь меж надежды и сомненья:
Как на его посмотрят туалет, —
Попов наружу вылез. В изумленье
Министр приставил к глазу свой дорнет.
«Что это? Правда или наважденье?
Никак, на вас штанов, любезный, нет?» —
И на чертах изящно-благородных
Гнев выразил ревнитель прав народных.
16
«Что это значит? Где вы рождены?
В Шотландии? Как вам пришла охота
Там, за экраном снять с себя штаны?
Вы начитались, верно, Вальтер Скотта?
Иль классицизмом вы заражены?
И римского хотите патриота
Изобразить? Иль, боже упаси,
Собой бюджет представить на Руси?»
17
И был министр еще во гневе краше,
Чем в милости. Чреватый от громов
Взор заблестел. Он продолжал: «Вы наше
Доверье обманули. Много слов
Я тратить не люблю». — «Ва-ва-ва-ваше
Превосходительство! — шептал Попов. —
Я не сымал... Свидетели курьеры,
Я прямо так приехал из квартеры!»
18
«Вы, милостивый, смели, государь,
Приехать так? Ко мне? На поздравленье?
В день ангела? Безнравственная тварь!
Теперь твое я вижу направленье!
Вон с глаз моих! Иль нету — секретарь!
Пишите к прокурору отношенье:
Советник Тит Евсеев сын Попов
Все ниспровергнуть власти был готов.
19
Но, строгому благодаря надзору
Такого-то министра — имярек —
Отечество спаслось от заговору
И нравственность не сгинула навек.
Под стражей ныне шлется к прокурору
Для следствия сей вредный человек,
Дерзнувший снять публично панталоны.
Да поразят преступника законы!
20
Иль нет, постойте! Коль отдать под суд,
По делу выйти может послабленье,
Присяжные-бесштанники спасут
И оправдают корень возмущенья;
Здесь слишком громко нравы вопиют —
Пишите прямо в Третье отделенье:
Советник Тит Евсеев сын Попов
Все ниспровергнуть власти был готов.
21
Он поступил законам так противно,
На общество так явно поднял меч,
Что пользу можно б административно
Из неглиже из самого извлечь.
Я жертвую агентам по две гривны,
Чтобы его — но скрашиваю речь, —
Чтоб мысли там внушить ему иные.
Затем ура! Да здравствует Россия!»
22
Министр кивнул мизинцем. Сторожа
Внезапно взяли под руки Попова.
Стыдливостью его не дорожа,
Они его от Невского, Садовой,
Средь смеха, крика, чуть не мятежа,
К Цепному мосту привели, где новый
Стоит, на вид весьма красивый, дом,
Своим известный праведным судом.
23
Чиновник по особым порученьям,
Который их до места проводил,
С заботливым Попова попеченьем
Сдал на руки дежурному. То был
Во фраке муж, с лицом, пылавшим рвеньем,
Со львиной физьономией, носил
Мальтийский крест и множество медалей,
И в душу взор его влезал всё далей.
24
В каком полку он некогда служил,
В каких боях отличен был как воин,
За что свой крест мальтийский получил
И где своих медалей удостоен —
Неведомо. Ехидно попросил
Попова он, чтобы тот был спокоен,
С улыбкой указал ему на стул
И в комнату соседнюю скользнул.
25
Один оставшись в небольшой гостиной,
Попов стал думать о своей судьбе:
«А казус вышел, кажется, причинный!
Кто б это мог вообразить себе?
Попался я в огонь, как сноп овинный!
Ведь искони того еще не бе,
Чтобы меня кто в этом виде встретил,
И как швейцар проклятый не заметил!»
26
Но дверь отверзлась, и явился в ней
С лицом почтенным, грустию покрытым,
Лазоревый полковник. Из очей
Катились слезы по его ланитам.
Обильно их струящийся ручей
Он утирал платком, узором шитым,
И про себя шептал: «Так! Это он!
Таким он был едва лишь из пелён!
27
О юноша! — он продолжал, вздыхая
(Попову было с лишком сорок лет), —
Моя душа для вашей не чужая!
Я в те года, когда мы ездим в свет,
Знал вашу мать. Она была святая!
Таких, увы! теперь уж боле нет!
Когда б она досель была к вам близко,
Вы б не упали нравственно так низко!
28
Но, юный друг, для набожных сердец
К отверженным не может быть презренья,
И я хочу вам быть второй отец,
Хочу вам дать для жизни наставленье.
Заблудших так приводим мы овец
Со дна трущоб на чистый путь спасенья.
Откройтесь мне, равно как на духу:
Что привело вас к этому греху?
29
Конечно, вы пришли к нему не сами,
Характер ваш невинен, чист и прям!
Я помню, как дитёй за мотыльками
Порхали вы средь кашки по лугам!
Нет, юный друг, вы ложными друзьями
Завлечены! Откройте же их нам!
Кто вольнодумцы? Всех их назовите
И собственную участь облегчите!
30
Что слышу я? Ни слова? Иль пустить
Уже успело корни в вас упорство?
Тогда должны мы будем приступить
Ко строгости, увы! и непокорство,
Сколь нам ни больно, в вас искоренить!
О юноша! Как сердце ваше черство!
В последний раз: хотите ли всю рать
Завлекших вас сообщников назвать?»
31
К нему Попов достойно и наивно:
«Я, господин полковник, я бы вам
Их рад назвать, но мне, ей-богу, дивно...
Возможно ли сообщничество там,
Где преступленье чисто негативно?
Ведь панталон-то не надел я сам!
И чем бы там меня вы ни пугали —
Другие мне, клянусь, не помогали!»
32
«Не мудрствуйте, надменный санкюлот!
Свою вину не умножайте ложью!
Сообщников и гнусный ваш комплот
Повергните к отечества подножью!
Когда б вы знали, что теперь вас ждет,
Вас проняло бы ужасом и дрожью!
Но дружбу вы чтоб ведали мою,
Одуматься я время вам даю!
33
Здесь, на столе, смотрите, вам готово
Достаточно бумаги и чернил:
Пишите же — не то, даю вам слово:
Чрез полчаса вас изо всех мы сил...«»
Тут ужас вдруг такой объял Попова,
Что страшную он подлость совершил:
Пошел строчить (как люди в страхе гадки!)
Имен невинных многие десятки!
34
Явились тут на нескольких листах:
Какой-то Шмидт, два брата Шулаковы,
Зерцалов, Палкин, Савич, Розенбах,
Потанчиков, Гудям-Бодай-Корова,
Делаверганж, Шульгин, Страженко, Драх,
Грай-Жеребец, Бабиов, Ильин, Багровый,
Мадам Гриневич, Глазов, Рыбин, Штих,
Бурдюк-Лишай — и множество других.
35
Попов строчил сплеча и без оглядки,
Попались в список лучшие друзья;
Я повторю: как люди в страхе гадки —
Начнут как бог, а кончат как свинья!
Строчил Попов, строчил во все лопатки,
Такая вышла вскоре ектенья,
Что, прочитав, и сам он ужаснулся,
Вскричал: «Фуй! Фуй!» задрыгал —
и проснулся.
36
Небесный свод сиял так юн я нов,
Весенний день глядел в окно так весел,
Висела пара форменных штанов
С мундиром купно через спинку кресел;
И в радости уверился Попов,
Что их Иван там с вечера повесил, —
Одним скачком покинул он кровать
И начал их в восторге надевать.
37
«То был лишь сон! О, счастие! О, радость!
Моя душа, как этот день, ясна!
Не сделал я Бодай-Корове гадость!
Не выдал я агентам Ильина!
Не наклепал на Савича! О, сладость!
Мадам Гриневич мной не предана!
Страженко цел, и братья Шулаковы
Постыдно мной не ввержены в оковы!»
38
Но ты, никак, читатель, восстаешь
На мой рассказ? Твое я слышу мненье:
Сей анекдот, пожалуй, и хорош,
Но в нем сквозит дурное направленье.
Всё выдумки, нет правды ни на грош!
Слыхал ли кто такое обвиненье,
Что, мол, такой-то — встречен без штанов,
Так уж и власти свергнуть он готов?
39
И где такие виданы министры?
Кто так из них толпе кадить бы мог?
Я допущу: успехи наши быстры,
Но где ж у нас министер-демагог?
Пусть проберут все списки и регистры,
Я пять рублей бумажных дам в залог;
Быть может, их во Франции немало,
Но на Руси их нет — и не бывало!
40
И что это, помилуйте, за дом,
Куда Попов отправлен в наказанье?
Что за допрос? Каким его судом
Стращают там? Где есть такое зданье?
Что за полковник выскочил? Во всем,
Во всем заметно полное незнанье
Своей страны обычаев и лиц,
Встречаемое только у девиц.
41
А наконец, и самое вступленье:
Ну есть ли смысл, я спрашиваю, в том,
Чтоб в день такой, когда на поздравленье
К министру все съезжаются гуртом,
С Поповым вдруг случилось помраченье
И он таким оделся бы шутом?
Забыться может галстук, орден, пряжка —
Но пара брюк — нет, это уж натяжка!
42
И мог ли он так ехать? Мог ли в зал
Войти, одет как древние герои?
И где резон, чтоб за экран он стал,
Никем не зрим? Возможно ли такое?
Ах, батюшка-читатель, что пристал?!
Я не Попов! Оставь меня в покое!
Резон ли в этом или не резон —
Я за чужой не отвечаю сон!
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
