Непросвещенным автолюбителям нашей страны посвящается
Как мы покупали автомобиль в Бельгии…
Нет, ну хочется же машину! Кататься на ней, куда хочешь – сел и поехал! Подзаправился бензином, поправил зеркало заднего вида – и вперед, навстречу приключениям! А если ты в Европе – то легко можешь посетить самые достопримечательные достопримечательности, потратив даже меньше средств, чем на билеты на поезд, который может оказаться с сиденьями красного бархата и беспроводным интернетом и взять с тебя не меньше 20 евро в один конец.
А машины в Европе дешевле.… Даже не проводя маркетинговых исследований, в этом можно убедиться по количеству казахов, едущих на поезде из Москвы, скажем, в Каунас, маленький литовский город большого автомобильного бизнеса. Кроме нас, наших соседей и еще нескольких пассажиров, ехавших по преимуществу в гости к родственникам или на встречу с одноклассниками, плацкартный вагон наполняли граждане союзной республики. Как выяснилось, в Каунасе они покупают подержанные автомобили и переправляют их в Казахстан для ремонта и последующей продажи. Тогда, глядя на их хитрые лица, я и не подозревала, что мы скоро тоже захотим осуществить подобную операцию.
Переправлять ничего никуда мы не хотели. Просто, раз уж оказались в Бельгии, славящейся своим выгодным географическим положением на пересечении путей – рядом Голландия, Германия и Франция, не говоря уже о Великобритании через пролив – решили воспользоваться удобством маленькой страны с хорошими дорогами и неплохим климатом. В головах уже проносились картины: садимся и едем на выходные в Париж. Посещаем все близлежащие города. Берем с собой соседку и ее друзей, несем радость в мир! Можно и до Мадрида доехать, и до Атлантики!!! Общение с встроенным в телефон навигатором уверяло нас в нашем всесилии! А вот так сесть и доехать до университета? По спокойным бельгийским улицам, видящим пробки только во сне и пугающимся превышений 50 км в час! Мечта начинающего водителя!
Если у вас есть свободное время и вам нечем себя развлечь – задайтесь целью купить хорошую подержанную машину. Уж не оксюморон ли это? Хорошо поддерживаемую, регулярно контролируемую, ремонтируемую. С новой что – выбрали тип кузова, мощность, марку, автомат/механика – и вы почтенный автовладелец. Отчаянный покупатель подержанной машины, помимо всего прочего, должен учесть, сколько она пробежала километров и какого года она выпуска, найти оптимальное соотношение года и километража и других показателей, в которых эта самая подержанность выражается, а также удостовериться, был ли сменен газораспределительный ремень и сколько раз, имеется ли сервисная книжка и т.д. и т.п.
У нас избытка времени не было, и развлечений других было полно, но мы все же взялись за поиски заведомо поистрепавшегося железного коня. Количество денег, как и времени, было ограниченным. Раскроем все карты: 4000 евро был наш предел. За 5800 здесь уже можно купить новый маленький Ситроен – поэтому смысла покупать подержанное авто за сумму, приблизительно равную этой, мы не видели.
В наш век информационных технологий предварительный отбор машин производится дома, не выходя из всемирной сети. Продавец где-то там, на другом конце рыночных отношений, загружает фото и вводит описания – а мы, задав критерии поиска, выбираем…Выбираем.…Найдя неплохой с виду и по характеристикам Фольксваген, отправляем электронное письмо владельцу, в котором выражаем наш интерес и задаем ряд вопросов. Ждем! Неужели счастье так близко? Немецкая упорядоченность и точность на колесах въедет в наш быт? Через день приходит ответ: машина в прекрасном состоянии, только хозяйка в настоящее время в больнице, автомобиль ей нужно продать как можно скорее, мы должны написать ей наши имя, фамилию и адрес, чтобы поверенный мог привезти к нам машину, и, если она нам понравится, мы отдадим ему деньги, а если нет – не взяв с нас ни копейки за доставку, поверенный удалится. Хм.… Несколько странным показалось нам это не совсем грамотно написанное письмо и несколько туманным – выдвинутое предложение. Ни фактуры, ни тех. осмотра – весь разговор в терминах нравится/не нравится/платим на руки/прощаемся. На письмо, в котором мы указали, что желаем вести переговоры лично с владелицей, ответа не последовало. Можно только добавить, что за все время поиска нам пришло еще 4 письма в примерно таких же выражениях! Зачем им нужны были наши данные??? Проверять мы не решились.
В такой милой переписке прошло несколько дней. Ах да, я же забыла сказать – на свежекупленной машине мы намеревались совершить давно запланированную поездку в Белград. Поэтому авиабилеты не покупались, но дорожали. Однако не покупалась и машина. Следующим этапом была поездка на секонд-хэнд авторынок. Там сразу можно было осмотреть много машин, думали мы, плюс организаторы мероприятия должны были обеспечить оформление бумаг надлежащим образом. Увы, подходящих нам по цене и сроку давности машин много не оказалось. Подошли к одной, не очень старой, не очень дешевой. Хозяин – немец из бельгийского Эйпена, рассказал, что ездил на свой малышке на работу, а теперь вот продает. Наш говорящий по-немецки друг сел в машину и сделал в ней несколько кругов. При этом ему было поведано, что автовладелец –профессиональный автопродавец и ни на какую работу на свой малышке не ездил, а всего-навсего делает бизнес, перепродавая машины. В авторынках мы разочаровались.
Оставались – автосалоны, торгующие подержанными машинами и, желательно, дающие на них гарантию, ну и – честные машиновладельцы-отмашиноизбавленцы. Выбрали 4 варианта, обзвонили салоны, уточнили, что понравившиеся нам машины еще не проданы, на следующий день решили все объехать и рассмотреть. Первый и самый лучший вариант – Опель Астра элегантной комплектации за 3999 евро продали утром, не успели мы позавтракать. Завтрак у нас, конечно, был не очень ранний, но все же.… Отправились за следующим по списку авто - Ситроеном Ксара. С чувством, что если не она, то уже нет сил ехать за другой. Надо сказать, что все отобранные нами модели располагались в разных городах. На вокзале нас встретил юный турок. Привез, показал машину, большая, удобная, сели, завели, включили кондиционер - работает, все в порядке. Только выключить его уже не смогли. Ничего – сказал Фатих – так звали юного продавца – у отца есть знакомый электрик, починит, не обращайте даже внимания. Что было с машиной до того, как салон ее приобрел, Фатих не знал. Врать – сразу предупредил – не станет. Нам понравилась его честность.
Машина ехала, тормозила, поворачивала, давала задний ход, все вроде нормально. Но нам не давала покоя пустая сервисная книжка, в которой было указано только количество пройденных машиной километров. А ГРМ? Сменен или нет? Как же нам быть, покупать кота в мешке, когда впереди – серьезный вояж на 3000 км? Турок понял, что мы хотим, чтобы нас как-то успокоили, и побежал за знакомым механиком – он, мол, посмотрит и, если надо, сменит.
Механик протянул «Бонжур», как истинный бельгиец, и образ его навсегда остался в нашей памяти. Это был образ вольного художника. Крупные чуть седоватые кудри обнажали высокий лоб, голубые глаза смотрели ясно, влюбленно и чуть самовлюбленно, с легкой насмешкой и невыразимым лукавством. Это были художник-импрессионист и мудрый суфий в одном турецком механике. Он был красив и величествен, казалось, сроки были ему неведомы, работать он мог только по велению души, в продолжение вдохновенного порыва. Как я узнала потом, записывая его телефон в записную книжку, звали его Сельвер. Казалось, он вот-вот спросит, что мы думаем о позднем Моне или раннем Ван Гоге.… Но он, уже как врач, поинтересовался, что нас беспокоит. Я сбивчиво, так как не переставала вспоминать ранние работы Ван Гога, рассказала о наших опасениях.
Механик, как дантист, заглянул в открывшийся рот нашей будущей машины. Как дантист, светил фонариком и щупал как будто зондом сомнительные поверхности. Мы ждали неподалеку, из деликатности стараясь не стоять над душой. Наконец, фонарик был потушен и нам объявлено – ремень так себе, можно и поменять. Но так как это будет стоить определенную сумму, общая стоимость машины возрастет. Мы сторговались, чтобы сумма осталась прежней.
Оставили залог. На следующий день Фатих должен был повезти машину на техосмотр, а Сельвер – начать ремонт. Мы возвращались домой с мечтами о предстоящем путешествии, планировали маршрут, и кто по сколько часов будет за рулем.
В Бельгии выдача номеров связана с оформлением страховки. Как нам объяснили, сначала надо сходить в страховое агентство, отдать все документы, заплатить, и агентство уже закажет номера. На следующий день мы рано встали, записали адреса двух агентств и отправились в центр города. В одном агентстве не страховали еще ни разу не застрахованных, в другом – не оформляли страховку на машину отдельно, а только в пакете с другими страховыми услугами – например, от пожара…. Так как квартира у нас была съемная, страховать ее следовало не нам. В третьем агентстве – самом серьезном из всех – нас пригласили в специальный зал ожидания с фирменными стаканчиками и кулером . На большом экране безостановочно крутили рекламу кампании: со смешными человечками постоянно случались всякие неприятности- лыжнику падал на голову снег, отдыхающего хватал солнечный удар, у автомобилей спускали шины – но, в конце концов, герои рекламы приставляли к испуганным лицам белозубые улыбки – ведь даже в самом отдаленном уголке мира их покрывала страховка! Что-то подсказывало, что нам такая тотальная покрытость не грозит. Ждали долго, вызывали всех, кроме нас. Наконец, и нас пригласил приятный молодой человек с большими участливыми глазами. Он нам объяснил, что для получения номеров и страховки машины нам нужно иметь национальный бельгийский номер и бельгийские права. То есть или быть бельгийцем, или иметь вид на жительство в Бельгии. Мы же были гражданами стран иных, и на жительство имели не вид, а виды.
Нам даже полегчало. Неизвестно, что бы стало с выбранной нами Ксарой…да и выбирали мы не очень тщательно. К тому же, за страховку, даже если бы нам было позволено ее сделать, следовало уплатить минимум за полгода, то есть около 450 евро, что в сумме со стоимостью машины превышало поставленный нами предел. Выйдя из третьего агентства, мы кинулись звонить Фатиху. Контроль не проходить! ГРМ не менять! Мы покупать ничего не будем! Фатих туманно сказал, что из залога что-то удержат, что-то вернут, приезжайте.
Вызволять залог поехала я. С тягостным чувством. Час в поезде, 10 минут в автобусе – и я на месте. Фатиха нет, вместо него встречаю мужчину более почтенного возраста, с рыжеватыми волосами, в дубленочьей рыжеватой куртке с белым воротником. Звоню Фатиху и узнаю, что передо мной его отец, и, по всей видимости, разговор мне предстоит именно с ним. Фатиху такие разговоры еще, видимо, не доверялись. Отец Фатиха плохо говорит по-французски. Спросил меня, говорю ли я по-турецки. Я сказала «тещеккюр едерим», что означает «спасибо», показывая этим некоторую ограниченность моего турецкого вокабуляра. Я попыталась как можно проще изложить ситуацию. Он кое-как объяснил, что механик уже купил необходимые детали и приступил к замене ремня. Позвонил механику, который лучше говорил по-французски.
Пришел Сельвер. Я повторила ему нашу историю. Его хитрые глаза щурились и говорили, что проблема не в страховке и номерах – при желании можно найти выход, транзитные номера и т.д., а в чем-то еще. Я сказала про весьма ограниченный бюджет. Так или иначе, ему уже заплатил за работу отец Фатиха, и, по правилам, залог не возвращают. Они вернут, но удержат 100 евро за издержки. Мне стало так обидно за нас самих, что мы из-за нашей недальновидности и глупости теряем деньги, не говоря уже о том, что сладкая мечта о машине не реализовывалась, и еще я представила, как вернусь домой, где меня ждут с вызволенным залогом, - и слезы сами собой вышли на поверхность глаз. Для Сельвера это оказалось невыносимым. «Какая ты еще молодая» – сказал он. Он по-турецки заговорил с отцом Фатиха. Через некоторое время повернулся ко мне: бесполезно, 100 евро он не вернет. Слезы течь не прекращали. Сельвер вывел меня из автомобильного офиса и отвел в гараж. Успокоиться мне это не помогло. Сельвер попросил подождать, вышел. Вернулись они с отцом Фатиха, который отсчитал 500 евро, дал их Сельверу, а Сельвер – мне. На лице отца Фатиха я увидела застенчивую улыбку. Он попрощался и ушел.
Мы остались с Сельвером. Проговорили еще часа полтора. У него скоро отпуск, поедет, наверное, в Армению. Он, оказывается, не женат. Жил четыре года с девушкой. Она не работала, носила футболки от Версаче, пользовалась кремами по 300 евро каждый, а потом сбежала с заработанными Сельвером 75 000 евро, взяв часть из дома, часть сняв с его счета в банке. Как потом узнал Сельвер, она отправилась путешествовать, была в США, Канаде. По-видимому, Сельвер не был меркантилен. После пролитых слез и переживаний мне говорилось с ним легко. Добрый голубоглазый механик, он сделал так, что мы ничем не поплатились за нашу глупость. Мы стояли в его гараже, смотрели на дорогу, по которой ехали машины, подержанные и не очень. Он дал мне свой номер телефона: если понадобится помощь, какая бы то ни было, звони. Когда я обернулась на прощание, он сделал жест, означавший, что думать надо заранее. В его голубых глазах был полет над суетой, он все-таки был суфийский художник.
Я вернулась домой с чувством выполненного долга. Наша автомобильная эпопея закончилась. Не для того же мы специально выбрали квартиру совсем рядом с вокзалом, чтобы потом покупать машину. Однако, проходя по улицам нашего маленького городка, мы продолжаем оценивающим взглядом окидывать автомобили и оживляться при виде объявлений о продаже, прикрепленных на задние стекла.
Перед нашим окном дом стоит невпопад, а за ним, что важнее всего, каждый вечер горит и алеет закат - я ни разу не видел его. Мне отсюда доступна небес полоса между домом и краем окна - я могу наблюдать, напрягая глаза, как синеет и гаснет она. Отраженным и косвенным миром богат, восстанавливая естество, я хотел бы, однако, увидеть закат без фантазий, как видит его полусонный шофер на изгибе шоссе или путник над тусклой рекой. Но сегодня я узкой был рад полосе, и была она синей такой, что глубокой и влажной казалась она, что вложил бы неверный персты в эту синюю щель между краем окна и помянутым домом. Черты я его, признаюсь, различал не вполне. Вечерами квадраты горят, образуя неверный узор на стене, днем - один грязно-серый квадрат. И подумать, что в нем тоже люди живут, на окно мое мельком глядят, на работу уходят, с работы идут, суп из курицы чинно едят... Отчего-то сегодня привычный уклад, на который я сам не роптал, отраженный и втиснутый в каждый квадрат, мне представился беден и мал. И мне стала ясна Ходасевича боль, отраженная в каждом стекле, как на множество дублей разбитая роль, как покойник на белом столе. И не знаю, куда увести меня мог этих мыслей нерадостных ряд, но внезапно мне в спину ударил звонок и меня тряханул, как разряд.
Мой коллега по службе, разносчик беды, недовольство свое затая, сообщил мне, что я поощрен за труды и направлен в глухие края - в малый город уездный, в тот самый, в какой я и рвался, - составить эссе, элегически стоя над тусклой рекой иль бредя по изгибу шоссе. И добавил, что сам предпочел бы расстрел, но однако же едет со мной, и чтоб я через час на вокзал подоспел с документом и щеткой зубной. Я собрал чемодан через десять минут. До вокзала идти полчаса. Свет проверил и газ, обернулся к окну - там горела и жгла полоса. Синий цвет ее был как истома и стон, как веками вертящийся вал, словно синий прозрачный на синем густом... и не сразу я взгляд оторвал.
Я оставил себе про запас пять минут и отправился бодро назад, потому что решил чертов дом обогнуть и увидеть багровый закат. Но за ним дом за домом в неправильный ряд, словно мысли в ночные часы, заслоняли не только искомый закат, но и синий разбег полосы. И тогда я спокойно пошел на вокзал, но глазами искал высоты, и в прорехах меж крыш находили глаза ярко-синих небес лоскуты. Через сорок минут мы сидели в купе. Наш попутчик мурыжил кроссворд. Он спросил, может, знаем поэта на п и французский загадочный порт. Что-то Пушкин не лезет, он тихо сказал, он сказал озабоченно так, что я вспомнил Марсель, а коллега достал колбасу и сказал: Пастернак. И кругами потом колбасу нарезал на помятом газетном листе, пропустив, как за шторами дрогнул вокзал, побежали огни в темноте. И изнанка Москвы в бледном свете дурном то мелькала, то тихо плыла - между ночью и вечером, явью и сном, как изнанка Уфы иль Орла. Околдованный ритмом железных дорог, переброшенный в детство свое, я смотрел, как в чаю умирал сахарок, как попутчики стелят белье. А когда я лежал и лениво следил, как пейзаж то нырял, то взлетал, белый-белый огонь мне лицо осветил, встречный свистнул и загрохотал. Мертвых фабрик скелеты, село за селом, пруд, блеснувший как будто свинцом, напрягая глаза, я ловил за стеклом, вместе с собственным бледным лицом. А потом все исчезло, и только экран осциллографа тускло горел, а на нем кто-то дальний огнями играл и украдкой в глаза мне смотрел.
Так лежал я без сна то ли час, то ли ночь, а потом то ли спал, то ли нет, от заката экспресс увозил меня прочь, прямиком на грядущий рассвет. Обессиленный долгой неясной борьбой, прикрывал я ладонью глаза, и тогда сквозь стрекочущий свет голубой ярко-синяя шла полоса. Неподвижно я мчался в слепящих лучах, духота набухала в виске, просыпался я сызнова и изучал перфорацию на потолке.
А внизу наш попутчик тихонько скулил, и болталась его голова. Он вчера с грустной гордостью нам говорил, что почти уже выбил средства, а потом машинально жевал колбасу на неблизком обратном пути, чтоб в родимое СМУ, то ли главк, то ли СУ в срок доставить вот это почти. Удивительной командировки финал я сейчас наблюдал с высоты, и в чертах его с легким смятеньем узнал своего предприятья черты. Дело в том, что я все это знал наперед, до акцентов и до запятых: как коллега, ворча, объектив наведет - вековечить красу нищеты, как запнется асфальт и начнутся грунты, как пельмени в райпо завезут, а потом, к сентябрю, пожелтеют листы, а потом их снега занесут. А потом ноздреватым, гнилым, голубым станет снег, узловатой водой, влажным воздухом, ветром апрельским больным, растворенной в эфире бедой. И мне деньги платили за то, что сюжет находил я у всех на виду, а в орнаменте самых банальных примет различал и мечту и беду. Но мне вовсе не надо за тысячи лье в наутилусе этом трястись, наблюдать с верхней полки в казенном белье сквозь окошко вселенскую слизь, потому что - опять и опять повторю - эту бедность, и прелесть, и грусть, как листы к сентябрю, как метель к ноябрю, знаю я наперед, наизусть.
Там трамваи, как в детстве, как едешь с отцом, треугольный пакет молока, в небесах - облака с человечьим лицом, с человечьим лицом облака. Опрокинутым лесом древесных корней щеголяет обрыв над рекой - назови это родиной, только не смей легкий прах потревожить ногой. И какую пластинку над ним ни крути, как ни морщись, покуда ты жив, никогда, никогда не припомнишь мотив, никогда не припомнишь мотив.
Так я думал впотьмах, а коллега мой спал - не сипел, не свистел, не храпел, а вчера-то гордился, губу поджимал, говорил - предпочел бы расстрел. И я свесился, в морду ему заглянул - он лежал, просветленный во сне, словно он понял всё, всех простил и заснул. Вид его не понравился мне. Я спустился - коллега лежал не дышал. Я на полку напротив присел, и попутчик, свернувшись, во сне заворчал, а потом захрапел, засвистел... Я сидел и глядел, и усталость - не страх! - разворачивалась в глубине, и иконопись в вечно брюзжащих чертах прояснялась вдвойне и втройне. И не мог никому я хоть чем-то помочь, сообщить, умолчать, обмануть, и не я - машинист гнал экспресс через ночь, но и он бы не смог повернуть.
Аппарат зачехленный висел на крючке, три стакана тряслись на столе, мертвый свет голубой стрекотал в потолке, отражаясь, как нужно, в стекле. Растворялась час от часу тьма за окном, проявлялись глухие края, и бесцельно сквозь них мы летели втроем: тот живой, этот мертвый и я. За окном проступал серый призрачный ад, монотонный, как топот колес, и березы с осинами мчались назад, как макеты осин и берез. Ярко-розовой долькой у края земли был холодный ландшафт озарен, и дорога вилась в светло-серой пыли, а над ней - стая черных ворон.
А потом все расплылось, и слиплись глаза, и возникла, иссиня-черна, в белых искорках звездных - небес полоса между крышей и краем окна. Я тряхнул головой, чтоб вернуть воронье и встречающий утро экспресс, но реальным осталось мерцанье ее на поверхности век и небес.
Я проспал, опоздал, но не все ли равно? - только пусть он останется жив, пусть он ест колбасу или смотрит в окно, мягкой замшею трет объектив, едет дальше один, проклиная меня, обсуждает с соседом средства, только пусть он дотянет до места и дня, только... кругом пошла голова.
Я ведь помню: попутчик, печален и горд, утверждал, что согнул их в дугу, я могу ведь по клеточке вспомнить кроссворд... нет, наверно, почти что могу. А потом... может, так и выходят они из-под опытных рук мастеров: на обратном пути через ночи и дни из глухих параллельных миров...
Cын угрюмо берет за аккордом аккорд. Мелят время стенные часы. Мастер смотрит в пространство - и видит кроссворд сквозь стакан и ломоть колбасы. Снова почерк чужой по слогам разбирать, придавая значенья словам (ироничная дочь ироничную мать приглашает к раскрытым дверям). А назавтра редактор наденет очки, все проверит по несколько раз, усмехнется и скажет: "Ну вы и ловки! Как же это выходит у вас?" Ну а мастер упрется глазами в паркет и редактору, словно врагу, на дежурный вопрос вновь ответит: "Секрет - а точнее сказать не могу".
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
