В поддержку рыцарского турнира, специально по заказу рыцаря Про.
Он приходит ко мне каждый вечер. И сидит, долго сидит рядом, даже не разжигая огня. Сидит весь вечер в темноте, сгорбившись, запустив узловатые пыльцы в седые волосы и раскачиваясь из стороны в сторону.
Он не всегда был таким. В начале марта, еще молодой и темноволосый, он приехал в этот дом со своей собакой. И пока пес весело носился по участку и по комнатам ("Тумка, негодник, опять грязи на ковер принес!"), он замесил раствор и любовно выложил меня, кирпич за кирпичом, приладил красивую решетку, вишневые изразцы, а на полку поставил семь фарфоровых слоников ("Что поделать, брат, любит она этих слоников") и несколько любимых книг.
Напротив меня в дальней стене оказалось большое окно, через которое я смотрел, как цвели яблони, как малиновка в кусте сирени выкармливала единственного уцелевшего птенчика, а ночами любовался сиянием далеких звезд ("Какие звезды, какие здесь звезды, Машенька, в городе ведь нет таких") и слушал гудки редких поездов.
Днем в доме никогда не бывало тихо. Ведь он строил его своими руками, стучал молотком, работал то пилой, то дрелью, а в перерывах включал радио. Закончив мою трубу, он в тот же вечер притащил дров, по одному положил их в топку и дрожащей рукой, с пятой спички, зажег их. Тогда он был счастлив, он разговаривал со мной ("Да, брат, ей должно понравиться") и шерудил в огне длинной палкой, а я отвечал ему снопами искр.
Ей понравилось. Она подарила ему кочергу и совок на красивой подставке и чугунную плетеную дровницу. Каждый вечер они сидели в креслах передо мной, пили по чуть-чуть что-то вкусное ("Машенька, это не вопрос, как только мы поженимся, я усыновлю Лиду"), а Тумка лежал на ковре у его ног и смотрел на мой огонь.
Я был ухожен, как и все в доме. В дровнице всегда лежали колотые полешки, а слоники не знали, что такое пыль. Иногда с моей помощью жарили дивно пахнувшую рыбу ("Тумка, уйди, у тебя своя еда есть") и часто - сушили промокшие в саду тапочки. В начале лета приехала девочка, и я каждый день слышал ее веселые разговоры и беготню с собакой. Теперь по вечерам они собирались вчетвером и после ужина читали вслух.
Но однажды девочка пришла днем и, грустная, сидела передо мной на ковре, оцепенело глядя на серую золу. А потом в комнате появился он ("Лидочка, мне тоже очень больно"), и они вместе плакали. В тот же вечер, дождавшись, пока дрова в моей топке разгорятся как следует, он бросил в огонь ошейник.
В августе улетела малиновка, зато яблоки закраснелись и начали потихоньку падать. Из кухни неслись запахи варенья, а он то и дело нырял в подпол с банками солений ("Зимой как вкусно будет, а эту обязательно к новому году!") и связками сушеных грибов. В дождливые дни девочка играла с куклами или рассматривала картинки в книгах, забравшись с ногами в кресло, то, что ближе к огню.
Мне было все так же покойно, даже когда они засобирались в город ("Лида выросла за лето, надо к школе новую форму покупать"). С утра они немножко поспорили ("И все-таки мне будет неудобно отсюда на работу ездить"), а к обеду уже и поссорились ("Вам, мужчинам, все легко!"), и он остался. Не дождавшись их к вечеру, он рассеянно похлопал меня ("Автобус, брат") и ушел на станцию. А когда вернулся, я его не узнал.
Теперь середина ноября. С того дня он ни разу не взял в руки молоток, ни разу не зажег огня. Он сидит в темной комнате, сморщенный седой старик, и я слышу его шепот ("Господи, почему я сам их не отвез?"). Я знаю, что он будет продавать этот дом и меня вместе с ним. Но я все понимаю. Единственное, чего я хочу, это заплакать вместе с ним. Но каминам этого не дано.
Имя Пушкинского Дома
В Академии Наук!
Звук понятный и знакомый,
Не пустой для сердца звук!
Это — звоны ледоходе
На торжественной реке,
Перекличка парохода
С пароходом вдалеке.
Это — древний Сфинкс, глядящий
Вслед медлительной волне,
Всадник бронзовый, летящий
На недвижном скакуне.
Наши страстные печали
Над таинственной Невой,
Как мы черный день встречали
Белой ночью огневой.
Что за пламенные дали
Открывала нам река!
Но не эти дни мы звали,
А грядущие века.
Пропуская дней гнетущих
Кратковременный обман,
Прозревали дней грядущих
Сине-розовый туман.
Пушкин! Тайную свободу
Пели мы вослед тебе!
Дай нам руку в непогоду,
Помоги в немой борьбе!
Не твоих ли звуков сладость
Вдохновляла в те года?
Не твоя ли, Пушкин, радость
Окрыляла нас тогда?
Вот зачем такой знакомый
И родной для сердца звук —
Имя Пушкинского Дома
В Академии Наук.
Вот зачем, в часы заката
Уходя в ночную тьму,
С белой площади Сената
Тихо кланяюсь ему.
11 февраля 1921
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
