|
Если бы смерть была благом — боги не были бы бессмертны (Сапфо)
Проза
Все произведения Избранное - Серебро Избранное - ЗолотоК списку произведений
Душа моя | Душа моя
Ненасытная алчная душа, цепляющаяся за откровенный интеллект с правдой жёсткой неприлизанной, пронзённая непревзойдённостью индивидуальности, заставляющая тело ныть, чувствовать вибрации в интимных зонах, сердце плакать и болеть, металась, не давала покоя, как птица, несмирённая клеткой отношений «здравствуй-до свидания», она изнемогала, разбивалась в кровь, ничего не могла понять, ей не нужна была победа - при этом она теряла всё, лишь вечная борьба, потому она избегала психологических консультаций и обожала ошибки, не церемонилась, посылала нахуй, признавалась в любви, падала с крыши, из реанимации звонила, поздравляла с 23 февраля…
«Душа моя, ты слишком взволнованна, очень много штампов, я ничего у тебя не приму…», - редактор невысокого росточка, с пузиком, с глазками умными и злыми, после её ухода жадно проглядывал листки, нет, не плагиат тянул его к ним, но зависть, нехорошая, жадная, липкая. «Всё коряво, всё через пень колоду, не владеет словом, толком не может выразить мысль, но я не могу оторваться», - он думал и задыхался. «Может, я ревную к этим её мальчикам, с кем она там нынче дружит, про кого пишет. Не давать ходу, не давать. Удерёт. Так пусть ходит, молится на меня, спотыкается об меня, но рядом. Вот она, вот…», - он уже не читал, он нюхал, целовал, рвал зубами и жевал рукопись». Она стояла за дверью. То, что редактор любит поговорить вслух, не для кого было не секрет. «Маньяк. Но что, что ему не понравилось? Он же толком и объяснить не может, мычит», - она шла, думала, натыкалась на прохожих, выверяла направление. Снова шла, не глядя под ноги, а куда-то в небо.
Она безмерно уважала его нахлобученные очки и филологическое прошлое. Ещё у неё складывалось ощущение, что этот человек обладал честью и совестью. «Душа моя, опять нарушение композиции. Меня повесят. Меня растерзают. Меня убьют. У моих дверей десять тысяч графоманов. Я тебя напечатаю, а меня сомнут в лепёшку. Не пиши. Читай Ходасевича. Полонского. Учись. Мне некогда. Иди». «Опять новые стишки принесла. Почитаю под коньячок. Интересно, какое бельё она носит?» Она шла в каком-то обморочном состоянии, спотыкалась, упала, порвала колготку. «Что он там мычал? Я должна знать, что не так…», - морщила она лобик.
Пили в редакции, пили много, разобрались по парочкам, пошли провожаться. «Может на пьяную голову он проговориться, он должен что-то важное мне сказать. Он знает, я же чувствую, он знает»,- подумала она и бесстрашно взяла его под руку. На ногах он стоял достаточно условно, дошли до его остановки. «Нет, ты не можешь понять, ты ничего не можешь понять». «Я очень хочу понять». «Ты самая красивая, самая настоящая», - она оказалась в его объятьях, и еще ничего не могла понять, она ничего не могла понять, и когда он иступлённо её целовал. « Мы поедем в Таиланд. Будем строить там кооперативы». «Мне надо Вас проводить».
Трамваев не было, пока дошли он протрезвел, держался бодро, смеялся. «До квартиры дойдёте»? «Нет, у меня сердце». Зашли в подъезд, лампочка почему-то мигала. «Подожди», - он вдруг начал расстёгивать ремень, предварительно спрятав очки в карман. Она вдруг увидела его без очков, и только один глаз, дико зелёного цвета. Он ткнулся в её юбку предметом, который был ей непонятен и неприятен. «Вы с ума сошли».» Это ты. это ты сошла с ума»! Дверь хлопнула, он хлопотно начал одеваться.
Машин не было. Она окончательно замёрзла, пока не тормознулся жигулёнок: « Барышня, Вы замерзли, однако».
Девичество, вернее недевичество её было не причём, просто предмет явно противоречил его образу – божество явно стремилось очеловечиться; потом без очков она его никогда не видела; потом подворотня – дело уличных девок; потом он женат; потом она хотела понять то, что она хотела понять, а не что-либо другое; доверие её было безграничным, оттого сильнее и яростнее в комок сжималась его душа, он понимал, что для неё важнее всего на свете его похвала, но он ничего не мог с собой сделать и теперь понял, что окончательно унизил её.
Она летела с десятого этажа. Он издал её посмертный сборник достаточно большим тиражом. Книжки самоубийц всегда расходятся лихом, он это знал. Купил новый костюм, дорогие туфли и очень дорогие навороченные очки. | |
| Автор: | kotlyarevskaya | | Опубликовано: | 09.08.2013 05:03 | | Просмотров: | 2613 | | Рейтинг: | 0 | | Комментариев: | 0 | | Добавили в Избранное: | 0 |
Ваши комментарииЧтобы оставить комментарий необходимо авторизоваться |
Тихо, тихо ползи,
Улитка, по склону Фудзи,
Вверх, до самых высот!
Кобаяси Исса
 Авторизация Камертон
1
Когда мне будет восемьдесят лет,
то есть когда я не смогу подняться
без посторонней помощи с того
сооруженья наподобье стула,
а говоря иначе, туалет
когда в моем сознанье превратится
в мучительное место для прогулок
вдвоем с сиделкой, внуком или с тем,
кто забредет случайно, спутав номер
квартиры, ибо восемьдесят лет —
приличный срок, чтоб медленно, как мухи,
твои друзья былые передохли,
тем более что смерть — не только факт
простой биологической кончины,
так вот, когда, угрюмый и больной,
с отвисшей нижнею губой
(да, непременно нижней и отвисшей),
в легчайших завитках из-под рубанка
на хлипком кривошипе головы
(хоть обработка этого устройства
приема информации в моем
опять же в этом тягостном устройстве
всегда ассоциировалась с
махательным движеньем дровосека),
я так смогу на циферблат часов,
густеющих под наведенным взглядом,
смотреть, что каждый зреющий щелчок
в старательном и твердом механизме
корпускулярных, чистых шестеренок
способен будет в углубленьях меж
старательно покусывающих
травинку бледной временной оси
зубцов и зубчиков
предполагать наличье,
о, сколь угодно длинного пути
в пространстве между двух отвесных пиков
по наугад провисшему шпагату
для акробата или для канате..
канатопроходимца с длинной палкой,
в легчайших завитках из-под рубанка
на хлипком кривошипе головы,
вот уж тогда смогу я, дребезжа
безвольной чайной ложечкой в стакане,
как будто иллюстрируя процесс
рождения галактик или же
развития по некоей спирали,
хотя она не будет восходить,
но медленно завинчиваться в
темнеющее донышко сосуда
с насильно выдавленным солнышком на нем,
если, конечно, к этим временам
не осенят стеклянного сеченья
блаженным знаком качества, тогда
займусь я самым пошлым и почетным
занятием, и медленная дробь
в сознании моем зашевелится
(так в школе мы старательно сливали
нагревшуюся жидкость из сосуда
и вычисляли коэффициент,
и действие вершилось на глазах,
полезность и тепло отождествлялись).
И, проведя неровную черту,
я ужаснусь той пыли на предметах
в числителе, когда душевный пыл
так широко и длинно растечется,
заполнив основанье отношенья
последнего к тому, что быть должно
и по другим соображеньям первым.
2
Итак, я буду думать о весах,
то задирая голову, как мальчик,
пустивший змея, то взирая вниз,
облокотись на край, как на карниз,
вернее, эта чаша, что внизу,
и будет, в общем, старческим балконом,
где буду я не то чтоб заключенным,
но все-таки как в стойло заключен,
и как она, вернее, о, как он
прямолинейно, с небольшим наклоном,
растущим сообразно приближенью
громадного и злого коромысла,
как будто к смыслу этого движенья,
к отвесной линии, опять же для того (!)
и предусмотренной,'чтобы весы не лгали,
а говоря по-нашему, чтоб чаша
и пролетала без задержки вверх,
так он и будет, как какой-то перст,
взлетать все выше, выше
до тех пор,
пока совсем внизу не очутится
и превратится в полюс или как
в знак противоположного заряда
все то, что где-то и могло случиться,
но для чего уже совсем не надо
подкладывать ни жару, ни души,
ни дергать змея за пустую нитку,
поскольку нитка совпадет с отвесом,
как мы договорились, и, конечно,
все это будет называться смертью…
3
Но прежде чем…
|
|
