Солянка была явно переперчённой, Петрович глотнул, огорчённо оставил ложку возле тарелки и обречённо пошёл за стаканом сметаны. Агнесса Петровна никакой остроты не заметила, аккуратно с аппетитом ела, следя глазами за передвижениями Петровича. Оба они работали в плановом отделе, который состоял из них двоих, негласно считали их родственниками, хотя никакими родственниками они не являлись, лишь имели одинаковые отчества, белокурый цвет волос и васильковые глаза. Звали их за глаза ласково – наши Петровичи.
Фабрика именовалась в народе тоже простенько – «Конфетка», и только Петровичи знали точно, сколько в этом году будет произведено птичьего молока на душу населения. Конфеты это были душевные, городским жителям их явно не хватало, хотя хватали они их коробками, но всё норовили вручить кому-нибудь – избалованным родственникам из Москвы, грубому начальнику и его половине или просто пусть лежат, как вложение, как будто конфеты не ржавеют.
Петрович Агнессу боялся, часто засматриваясь на неё, как в зеркало, удивлялся и отводил взгляд. Они, действительно, были похожи, только у Агнессы цвет глаз менялся – от нежно голубого до пронзительно синего, чего за собою он не замечал.
Агнесса обожала фундук в шоколаде, но никогда не брала его в цеху, жадно нагребая в кульки, как другие, она педантично покупала его в магазинчике при фабрике, словно от несанкционированного убывания фундука могла пострадать её отчётность. С Петровичем она никогда не делилась, а однажды вдруг нервно сказала ему: «Угощайтесь».
От неожиданности Петрович опешил, взял две конфеты, в груди слева отдало резкой болью. К врачу он долго не обращался, но всё же пошёл. «Доктор, это, наверное, сердце»… «Нет, это ваш желудок, резкий выброс кислоты, от острого, жирного, даже от шоколада бывает, повышенная кислотность, батенька»…
««То, что тебе дорого, должно быть или далеко, или в безопасности, или в твоей душе» - неписанное правило контрразведчика» Т. твердила наизусть. Но то, что душа тоже может быть прошмонована, она уже убедилась. Сестра проникла в каждую клеточку её могза и тела, чувствовала все её помыслы и недомолвки. Он сделал Т. предложение сразу, как только узнал, что она больна. Ему, молодому психиатру, захотелось вылечить её немедленно, раз и навсегда. Развод Т. затягивался, причины были ему неизвестны, нервы колобродило перманентно. В Москве началась эпидемия, Кащенко было переполнено, он ночевал на работе. Т. читала стихи Эзра Паунд и влюблялась в эго морщины (описалась - в эго морщины, но тоже хорошо, много ли было у него эго...):
Предмет
Вещь сия, у которой набор моральных норм, но нет сути,
Завела знакомство там, где могла быть любовь.
И ничего теперь
не нарушает ее размышлений.
Перевод Р. Пищалова
Он как-то сразу забыл, что хотел уничтожить её жизнь. Т вошла в его судьбу так естественно, как будто была там всегда, увлеклась психиатрией, просиживала с ним ночи на дежурстве, то кемарила вобнимку на кушетке, то внимательно следила за приёмом. Он перестал считать её чужой, приезжей, врагом, неучем. Н. умерла неожиданно и скоропостижно, ни от чего.
Альберт Фролов, любитель тишины.
Мать штемпелем стучала по конвертам
на почте. Что касается отца,
он пал за независимость чухны,
успев продлить фамилию Альбертом,
но не видав Альбертова лица.
Сын гений свой воспитывал в тиши.
Я помню эту шишку на макушке:
он сполз на зоологии под стол,
не выяснив отсутствия души
в совместно распатроненной лягушке.
Что позже обеспечило простор
полету его мыслей, каковым
он предавался вплоть до института,
где он вступил с архангелом в борьбу.
И вот, как согрешивший херувим,
он пал на землю с облака. И тут-то
он обнаружил под рукой трубу.
Звук – форма продолженья тишины,
подобье развивающейся ленты.
Солируя, он скашивал зрачки
на раструб, где мерцали, зажжены
софитами, – пока аплодисменты
их там не задували – светлячки.
Но то бывало вечером, а днем -
днем звезд не видно. Даже из колодца.
Жена ушла, не выстирав носки.
Старуха-мать заботилась о нем.
Он начал пить, впоследствии – колоться
черт знает чем. Наверное, с тоски,
с отчаянья – но дьявол разберет.
Я в этом, к сожалению, не сведущ.
Есть и другая, кажется, шкала:
когда играешь, видишь наперед
на восемь тактов – ампулы ж, как светочь
шестнадцать озаряли... Зеркала
дворцов культуры, где его состав
играл, вбирали хмуро и учтиво
черты, экземой траченые. Но
потом, перевоспитывать устав
его за разложенье колектива,
уволили. И, выдавив: «говно!»
он, словно затухающее «ля»,
не сделав из дальнейшего маршрута
досужих достояния очес,
как строчка, что влезает на поля,
вернее – доводя до абсолюта
идею увольнения, исчез.
___
Второго января, в глухую ночь,
мой теплоход отшвартовался в Сочи.
Хотелось пить. Я двинул наугад
по переулкам, уходившим прочь
от порта к центру, и в разгаре ночи
набрел на ресторацию «Каскад».
Шел Новый Год. Поддельная хвоя
свисала с пальм. Вдоль столиков кружился
грузинский сброд, поющий «Тбилисо».
Везде есть жизнь, и тут была своя.
Услышав соло, я насторожился
и поднял над бутылками лицо.
«Каскад» был полон. Чудом отыскав
проход к эстраде, в хаосе из лязга
и запахов я сгорбленной спине
сказал: «Альберт» и тронул за рукав;
и страшная, чудовищная маска
оборотилась медленно ко мне.
Сплошные струпья. Высохшие и
набрякшие. Лишь слипшиеся пряди,
нетронутые струпьями, и взгляд
принадлежали школьнику, в мои,
как я в его, косившему тетради
уже двенадцать лет тому назад.
«Как ты здесь оказался в несезон?»
Сухая кожа, сморщенная в виде
коры. Зрачки – как белки из дупла.
«А сам ты как?» "Я, видишь ли, Язон.
Язон, застярвший на зиму в Колхиде.
Моя экзема требует тепла..."
Потом мы вышли. Редкие огни,
небес предотвращавшие с бульваром
слияние. Квартальный – осетин.
И даже здесь держащийся в тени
мой провожатый, человек с футляром.
«Ты здесь один?» «Да, думаю, один».
Язон? Навряд ли. Иов, небеса
ни в чем не упрекающий, а просто
сливающийся с ночью на живот
и смерть... Береговая полоса,
и острый запах водорослей с Оста,
незримой пальмы шорохи – и вот
все вдруг качнулось. И тогда во тьме
на миг блеснуло что-то на причале.
И звук поплыл, вплетаясь в тишину,
вдогонку удалявшейся корме.
И я услышал, полную печали,
«Высокую-высокую луну».
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
