«Закон тождества – закон логики, который гласит, что предмет суждения должен оставаться тождественным самому себе в этом суждении»… Википедия
Вот ты и исполнил все мои желания, я даже поцеловала оградку могилки Бодлера. Можно отпускать тебя на волю. Да, забыла, теперь у меня есть домик на берегу моря, где всё время тусуются мои друзья. Надо отпускать тебя на волю. Откуда ты явился? Где твой дом? И хочешь ли ты уходить? Но джинн – ветер вольный. Три лампу, не три, ушёл, так ушёл, наверное, нашёл бутылку, у которой есть ещё какие-то желания. Грохну лампу, тогда узнаешь. Я-то ведь знаю, что ты нигде не живёшь, и это единственное твоё пристанище. Так, ты не куда не уходил. Ты выходил за хлебом. Сдурела баба, ревную к продавщицам. Ну, они, правда, мне завидуют, всегда мне говорят, Ваш уже был, молоко взял. Хорошо, я буду повелевать. Хочу, хочу, хочу. И это будет вечно.
Но это какой-то важный день. Но спать. Но надо же спать. Но это какой-то важный день, чрезвычайно важный. И как снова ночь? И спать? А день, а этот важный день? Так уходили в бессонницу тысячи… И мало кто возвращался…
«Плебей», - кричала она и била его по жопе.
Если ты не обманешь смерть…
И Алабин-мальчик обернулся из юности и поёт о тресковом мысе.
Если в тебе поселился Бог, то он скоро уйдёт.
Закон тождества. Задержать в пространстве и времени эти два дня. С балкона видна надпись на металлическом заборе: «Любонька я тобой живу»! без запятой после Любонька, словно Любонька и вся жизнь – действительно одно – единое. «Идём в музей Грина или не идём, в сущности, без разницы», - розовое вино уже разлилось в её крови, и она писала пьяным почерком: «Мне хорошо», паркет пропитался шёпотом её пяточек, астрочки, разноцветные бархатные на столе щекотят её лицо, и пока он смотрит рейтинг рынков, она нальёт ещё муската и будет пьяна этим бархатным сентябрьским днём. И запах трубки с вишнёвым табаком, и лицо в профиль – горбоносое непревзойдённое Гриновское, и поцелуи, поцелуи, поцелуи…и белые простыни, и её загорелые ноги с белыми полосками от трусиков в безумном танце, и вдруг телефонный звонок – отрезвление, сравнимое с умопомрачением, душ в мраморной ванне египетских фараонов, помидорный салат на скорую руку с салатным красным ялтинским луком, и они вдруг чужие: неотождествлённые с собой, невозможно одинокие, и курение сквозь сетку на балконе, а не в открытое окно. И эта сетка вдруг плывёт, разрастается в решётку, и она курит, птицей бьётся в эту клетку, нарисованную на дрожащем воздухе.
И они бредут на море, как обречённые идти именно на море. И показалось, что нет ничего важнее строчки, сплетённой, скрученной в тугой стручок горошин-слов, что если строчка забудется, то всё рассыплется на мостовую. А он нырнул к палатке-лавочке и вернулся оттуда взволнованным и растревоженным с бронзовым именным медальоном на ладони: «Тебе». И глаза её потеплели и сузились, чтобы слеза не выпорхнула.
Потому что искусство поэзии требует слов,
я - один из глухих, облысевших, угрюмых послов
второсортной державы, связавшейся с этой,-
не желая насиловать собственный мозг,
сам себе подавая одежду, спускаюсь в киоск
за вечерней газетой.
Ветер гонит листву. Старых лампочек тусклый накал
в этих грустных краях, чей эпиграф - победа зеркал,
при содействии луж порождает эффект изобилья.
Даже воры крадут апельсин, амальгаму скребя.
Впрочем, чувство, с которым глядишь на себя,-
это чувство забыл я.
В этих грустных краях все рассчитано на зиму: сны,
стены тюрем, пальто, туалеты невест - белизны
новогодней, напитки, секундные стрелки.
Воробьиные кофты и грязь по числу щелочей;
пуританские нравы. Белье. И в руках скрипачей -
деревянные грелки.
Этот край недвижим. Представляя объем валовой
чугуна и свинца, обалделой тряхнешь головой,
вспомнишь прежнюю власть на штыках и казачьих нагайках.
Но садятся орлы, как магнит, на железную смесь.
Даже стулья плетеные держатся здесь
на болтах и на гайках.
Только рыбы в морях знают цену свободе; но их
немота вынуждает нас как бы к созданью своих
этикеток и касс. И пространство торчит прейскурантом.
Время создано смертью. Нуждаясь в телах и вещах,
свойства тех и других оно ищет в сырых овощах.
Кочет внемлет курантам.
Жить в эпоху свершений, имея возвышенный нрав,
к сожалению, трудно. Красавице платье задрав,
видишь то, что искал, а не новые дивные дивы.
И не то чтобы здесь Лобачевского твердо блюдут,
но раздвинутый мир должен где-то сужаться, и тут -
тут конец перспективы.
То ли карту Европы украли агенты властей,
то ль пятерка шестых остающихся в мире частей
чересчур далека. То ли некая добрая фея
надо мной ворожит, но отсюда бежать не могу.
Сам себе наливаю кагор - не кричать же слугу -
да чешу котофея...
То ли пулю в висок, словно в место ошибки перстом,
то ли дернуть отсюдова по морю новым Христом.
Да и как не смешать с пьяных глаз, обалдев от мороза,
паровоз с кораблем - все равно не сгоришь от стыда:
как и челн на воде, не оставит на рельсах следа
колесо паровоза.
Что же пишут в газетах в разделе "Из зала суда"?
Приговор приведен в исполненье. Взглянувши сюда,
обыватель узрит сквозь очки в оловянной оправе,
как лежит человек вниз лицом у кирпичной стены;
но не спит. Ибо брезговать кумполом сны
продырявленным вправе.
Зоркость этой эпохи корнями вплетается в те
времена, неспособные в общей своей слепоте
отличать выпадавших из люлек от выпавших люлек.
Белоглазая чудь дальше смерти не хочет взглянуть.
Жалко, блюдец полно, только не с кем стола вертануть,
чтоб спросить с тебя, Рюрик.
Зоркость этих времен - это зоркость к вещам тупика.
Не по древу умом растекаться пристало пока,
но плевком по стене. И не князя будить - динозавра.
Для последней строки, эх, не вырвать у птицы пера.
Неповинной главе всех и дел-то, что ждать топора
да зеленого лавра.
Декабрь 1969
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
