Как бродит вино? Как виноградная лоза, влюбившая в себя солнце, ставшая слезой солнечной сплетается с сахарами? Как происходит это взаимопроникновение? Сухим винам позволяют добродить до конца, в портвейновые недоброженные добавляют коньячный спирт. В отличие от портвейна мадера подвергается после тепловой обработке, для быстрого созревания вина. Мадеру часто называют «женским коньяком».
У неё было два любовника, один безумно любил её, другого боготворила она.
Пустынный морской берег, трепещущий в ночи, наспех сколоченная сцена, старенькое раздолбанное пианино… Он играл что-то невозможное, что–то невозможное знакомое и одновременно новое. Звуки уходили в небо, в море, в неё, она слушала, она невозможно красиво слушала и плакала этими нотами, этими пассажами. Они пили мадеру, глицериновые капли маслянисто блестели на гранях стакана лунными бликами. «Ты – не человек, ты – красива»…
Она везла себя домой бережно, как бутылку мадеры, бережно завёрнутую в свитерок, чтобы не разбить, не расплескать ни капли. Она везла себя к нему, к тому, который её не любит.
Он твердил гаммы, он всегда их твердил, на тренажёре – маленькой дощечке с натянутыми шестью струнами, вернее не столько гаммы, сколько разрабатывал скорость движения пальцев и шлифовал технику извлечения звука. Тщательно шлифовал ногти маленьким кусочком наждачной бумаги, намного тоньше обычной, сначала - женской пилочкой для ногтей, а затем такой наждачкой.
Она принесла мадеру в гитарный клуб, что находился в мансарде многоэтажки, там он временно жил. Он улыбнулся одними глазами сквозь прозрачные стёкла черепаховых очков, полукруглых в стиле пятидесятых годов. Очками он очень гордился, очками и гитарой из палисандра, которая стоила целое состояние и имела даже своё имя – «Алмазная муха». При этом дома у него совершенно не было.
Его губы, пьяные благородным напитком, усы и борода, впитавшие этот запах, казались ей божественными. «Ты бесчеловечно красив». Глаза его протрезвели, но было поздно, мадера уже забродила в нём.
Он сам придумал эту игру, он виртуозно играл на двух инструментах, одинаково обожал и фортепиано, и гитару. Безумен он не был, этот мудрейший человек умел наслаждаться своей любовью и позволял ей так же безутешно любить себя. Он понимал, она тоже должна любить. И она играла с ним вместе, то в неприступную красавицу, то безумно влюблённую. Неужели она не могла отличить его усов от его усов. Так, взаимная любовь.
Закат, покидая веранду, задерживается на самоваре.
Но чай остыл или выпит; в блюдце с вареньем - муха.
И тяжелый шиньон очень к лицу Варваре
Андреевне, в профиль - особенно. Крахмальная блузка глухо
застегнута у подбородка. В кресле, с погасшей трубкой,
Вяльцев шуршит газетой с речью Недоброво.
У Варвары Андреевны под шелестящей юбкой
ни-че-го.
Рояль чернеет в гостиной, прислушиваясь к овации
жестких листьев боярышника. Взятые наугад
аккорды студента Максимова будят в саду цикад,
и утки в прозрачном небе, в предчувствии авиации,
плывут в направленьи Германии. Лампа не зажжена,
и Дуня тайком в кабинете читает письмо от Никки.
Дурнушка, но как сложена! и так не похожа на
книги.
Поэтому Эрлих морщится, когда Карташев зовет
сразиться в картишки с ним, доктором и Пригожиным.
Легче прихлопнуть муху, чем отмахнуться от
мыслей о голой племяннице, спасающейся на кожаном
диване от комаров и от жары вообще.
Пригожин сдает, как ест, всем животом на столике.
Спросить, что ли, доктора о небольшом прыще?
Но стоит ли?
Душные летние сумерки, близорукое время дня,
пора, когда всякое целое теряет одну десятую.
"Вас в коломянковой паре можно принять за статую
в дальнем конце аллеи, Петр Ильич". "Меня?" -
смущается деланно Эрлих, протирая платком пенсне.
Но правда: близкое в сумерках сходится в чем-то с далью,
и Эрлих пытается вспомнить, сколько раз он имел Наталью
Федоровну во сне.
Но любит ли Вяльцева доктора? Деревья со всех сторон
липнут к распахнутым окнам усадьбы, как девки к парню.
У них и следует спрашивать, у ихних ворон и крон,
у вяза, проникшего в частности к Варваре Андреевне в спальню;
он единственный видит хозяйку в одних чулках.
Снаружи Дуня зовет купаться в вечернем озере.
Вскочить, опрокинув столик! Но трудно, когда в руках
все козыри.
И хор цикад нарастает по мере того, как число
звезд в саду увеличивается, и кажется ихним голосом.
Что - если в самом деле? "Куда меня занесло?" -
думает Эрлих, возясь в дощатом сортире с поясом.
До станции - тридцать верст; где-то петух поет.
Студент, расстегнув тужурку, упрекает министров в косности.
В провинции тоже никто никому не дает.
Как в космосе.
1993
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
