Жизнь подошла к краху. Она знала, что самолёт её не долетит. Она знала это, когда собирала вещи, кропотливо, как всегда, какие-то вечно необходимые пузырьки и флакончики, она знала это, когда, едва разлепив глаза, ещё до рассвета, торопливо собиралась на утренний рейс. И машина неслась по пустынной трассе, и она рассказывала водителю, как у неё всё хорошо. Во время регистрации она внимательно смотрела на людей, тоже как на обречённых, и пыталась угадать, вглядываясь в каждого, знает ли он, что самолёт не долетит. Вот этот респектабельный гражданин, у которого галстук стоит дороже её шубы, куда он так спешит и в чём провинился, так и хотелось у него спросить: «Куда спешите, гражданин, на тот свет»? Она ещё пыталась шутить. Жизнь подошла к краху. Её никто не любил. Вам ли говорить, что это для женщины значит, её никто не любил. Её короткие пронзительные рассказы никому не были нужны. Вам ли объяснять, что это значит, когда твоё творчество не востребовано, тут хоть сто раз говори, что нет читателя, что общество загажено гаджетами, нацелено на другое, это мало поможет. Не родила. Вам ли нужно разжёвывать, что для женщины значит, не родила. На табло высветился номер рейса, и она решительно шагнула через стеклянные двери. Стеклянные двери, множество стеклянных дверей, прозрачное небытиё уже принимало её в свои холодные объятия. Нет, надо ждать, даже перед смертью надо ждать, господи, сколько ещё ждать облегчения своей участи. И вот трап, она с сожалением глянула вниз, больше никогда не пройду по земле, холодок затаился внутри, она вдруг дёрнулась, чуть не свалив пассажиров. «Что с Вами, женщина, проходите, проходите», - стюардесса точно чёрт в аду встречала её. «Пристегните привязные ремни», - господи, может быть, я просто покатаюсь на самолёте, я с семи лет не летала, покатаюсь, как деревенские ребятишки катаются в городе на троллейбусах, но нет, нельзя, это не моё решение, нельзя, так нельзя.
Место ей досталось у окна, облака, облака, по ним можно ходить, на них можно сидеть, свесив ноги, хорошо, как блаженно. И вдруг яркая вспышка пронзила крыло. Она закрыла глаза.
Солнце, какое солнце, оно объяло крыло самолёта, оно и вправду как будто горело. Она прикрыла планшетник, перестав печатать счастливые буковки. Последнее время она часто была счастлива, летела на писательский форум, принимающая сторона оплатила билеты, дома ждал любимый человек, подрастал и радовал её птенчик. И сбылась её мечта, она тысячу лет хотела, сидеть так в самолёте, смотреть на облака и печатать, и сочинять.
Стояла зима.
Дул ветер из степи.
И холодно было младенцу в вертепе
На склоне холма.
Его согревало дыханье вола.
Домашние звери
Стояли в пещере,
Над яслями тёплая дымка плыла.
Доху отряхнув от постельной трухи
И зернышек проса,
Смотрели с утеса
Спросонья в полночную даль пастухи.
Вдали было поле в снегу и погост,
Ограды, надгробья,
Оглобля в сугробе,
И небо над кладбищем, полное звёзд.
А рядом, неведомая перед тем,
Застенчивей плошки
В оконце сторожки
Мерцала звезда по пути в Вифлеем.
Она пламенела, как стог, в стороне
От неба и Бога,
Как отблеск поджога,
Как хутор в огне и пожар на гумне.
Она возвышалась горящей скирдой
Соломы и сена
Средь целой вселенной,
Встревоженной этою новой звездой.
Растущее зарево рдело над ней
И значило что-то,
И три звездочёта
Спешили на зов небывалых огней.
За ними везли на верблюдах дары.
И ослики в сбруе, один малорослей
Другого,
шажками спускались с горы.
И странным виденьем грядущей поры
Вставало вдали
всё пришедшее после.
Все мысли веков,
все мечты, все миры,
Всё будущее галерей и музеев,
Все шалости фей,
все дела чародеев,
Все ёлки на свете, все сны детворы.
Весь трепет затепленных свечек,
все цепи,
Всё великолепье цветной мишуры...
...Всё злей и свирепей
дул ветер из степи...
...Все яблоки, все золотые шары.
Часть пруда скрывали
верхушки ольхи,
Но часть было видно отлично отсюда
Сквозь гнёзда грачей
и деревьев верхи.
Как шли вдоль запруды
ослы и верблюды,
Могли хорошо разглядеть пастухи.
От шарканья по снегу
сделалось жарко.
По яркой поляне листами слюды
Вели за хибарку босые следы.
На эти следы, как на пламя огарка,
Ворчали овчарки при свете звезды.
Морозная ночь походила на сказку,
И кто-то с навьюженной
снежной гряды
Всё время незримо
входил в их ряды.
Собаки брели, озираясь с опаской,
И жались к подпаску, и ждали беды.
По той же дороге,
чрез эту же местность
Шло несколько ангелов
в гуще толпы.
Незримыми делала их бестелесность
Но шаг оставлял отпечаток стопы.
У камня толпилась орава народу.
Светало. Означились кедров стволы.
– А кто вы такие? – спросила Мария.
– Мы племя пастушье и неба послы,
Пришли вознести вам обоим хвалы.
– Всем вместе нельзя.
Подождите у входа.
Средь серой, как пепел,
предутренней мглы
Топтались погонщики и овцеводы,
Ругались со всадниками пешеходы,
У выдолбленной водопойной колоды
Ревели верблюды, лягались ослы.
Светало. Рассвет,
как пылинки золы,
Последние звёзды
сметал с небосвода.
И только волхвов
из несметного сброда
Впустила Мария в отверстье скалы.
Он спал, весь сияющий,
в яслях из дуба,
Как месяца луч в углубленье дупла.
Ему заменяли овчинную шубу
Ослиные губы и ноздри вола.
Стояли в тени,
словно в сумраке хлева,
Шептались, едва подбирая слова.
Вдруг кто-то в потёмках,
немного налево
От яслей рукой отодвинул волхва,
И тот оглянулся: с порога на деву,
Как гостья,
смотрела звезда Рождества.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
