Жизнь подошла к краху. Она знала, что самолёт её не долетит. Она знала это, когда собирала вещи, кропотливо, как всегда, какие-то вечно необходимые пузырьки и флакончики, она знала это, когда, едва разлепив глаза, ещё до рассвета, торопливо собиралась на утренний рейс. И машина неслась по пустынной трассе, и она рассказывала водителю, как у неё всё хорошо. Во время регистрации она внимательно смотрела на людей, тоже как на обречённых, и пыталась угадать, вглядываясь в каждого, знает ли он, что самолёт не долетит. Вот этот респектабельный гражданин, у которого галстук стоит дороже её шубы, куда он так спешит и в чём провинился, так и хотелось у него спросить: «Куда спешите, гражданин, на тот свет»? Она ещё пыталась шутить. Жизнь подошла к краху. Её никто не любил. Вам ли говорить, что это для женщины значит, её никто не любил. Её короткие пронзительные рассказы никому не были нужны. Вам ли объяснять, что это значит, когда твоё творчество не востребовано, тут хоть сто раз говори, что нет читателя, что общество загажено гаджетами, нацелено на другое, это мало поможет. Не родила. Вам ли нужно разжёвывать, что для женщины значит, не родила. На табло высветился номер рейса, и она решительно шагнула через стеклянные двери. Стеклянные двери, множество стеклянных дверей, прозрачное небытиё уже принимало её в свои холодные объятия. Нет, надо ждать, даже перед смертью надо ждать, господи, сколько ещё ждать облегчения своей участи. И вот трап, она с сожалением глянула вниз, больше никогда не пройду по земле, холодок затаился внутри, она вдруг дёрнулась, чуть не свалив пассажиров. «Что с Вами, женщина, проходите, проходите», - стюардесса точно чёрт в аду встречала её. «Пристегните привязные ремни», - господи, может быть, я просто покатаюсь на самолёте, я с семи лет не летала, покатаюсь, как деревенские ребятишки катаются в городе на троллейбусах, но нет, нельзя, это не моё решение, нельзя, так нельзя.
Место ей досталось у окна, облака, облака, по ним можно ходить, на них можно сидеть, свесив ноги, хорошо, как блаженно. И вдруг яркая вспышка пронзила крыло. Она закрыла глаза.
Солнце, какое солнце, оно объяло крыло самолёта, оно и вправду как будто горело. Она прикрыла планшетник, перестав печатать счастливые буковки. Последнее время она часто была счастлива, летела на писательский форум, принимающая сторона оплатила билеты, дома ждал любимый человек, подрастал и радовал её птенчик. И сбылась её мечта, она тысячу лет хотела, сидеть так в самолёте, смотреть на облака и печатать, и сочинять.
Нынче ветрено и волны с перехлестом.
Скоро осень, все изменится в округе.
Смена красок этих трогательней, Постум,
чем наряда перемена у подруги.
Дева тешит до известного предела -
дальше локтя не пойдешь или колена.
Сколь же радостней прекрасное вне тела!
Ни объятья невозможны, ни измена.
* * *
Посылаю тебе, Постум, эти книги.
Что в столице? Мягко стелют? Спать не жестко?
Как там Цезарь? Чем он занят? Все интриги?
Все интриги, вероятно, да обжорство.
Я сижу в своем саду, горит светильник.
Ни подруги, ни прислуги, ни знакомых.
Вместо слабых мира этого и сильных -
лишь согласное гуденье насекомых.
* * *
Здесь лежит купец из Азии. Толковым
был купцом он - деловит, но незаметен.
Умер быстро - лихорадка. По торговым
он делам сюда приплыл, а не за этим.
Рядом с ним - легионер, под грубым кварцем.
Он в сражениях империю прославил.
Сколько раз могли убить! а умер старцем.
Даже здесь не существует, Постум, правил.
* * *
Пусть и вправду, Постум, курица не птица,
но с куриными мозгами хватишь горя.
Если выпало в Империи родиться,
лучше жить в глухой провинции у моря.
И от Цезаря далёко, и от вьюги.
Лебезить не нужно, трусить, торопиться.
Говоришь, что все наместники - ворюги?
Но ворюга мне милей, чем кровопийца.
* * *
Этот ливень переждать с тобой, гетера,
я согласен, но давай-ка без торговли:
брать сестерций с покрывающего тела -
все равно что дранку требовать от кровли.
Протекаю, говоришь? Но где же лужа?
Чтобы лужу оставлял я - не бывало.
Вот найдешь себе какого-нибудь мужа,
он и будет протекать на покрывало.
* * *
Вот и прожили мы больше половины.
Как сказал мне старый раб перед таверной:
"Мы, оглядываясь, видим лишь руины".
Взгляд, конечно, очень варварский, но верный.
Был в горах. Сейчас вожусь с большим букетом.
Разыщу большой кувшин, воды налью им...
Как там в Ливии, мой Постум, - или где там?
Неужели до сих пор еще воюем?
* * *
Помнишь, Постум, у наместника сестрица?
Худощавая, но с полными ногами.
Ты с ней спал еще... Недавно стала жрица.
Жрица, Постум, и общается с богами.
Приезжай, попьем вина, закусим хлебом.
Или сливами. Расскажешь мне известья.
Постелю тебе в саду под чистым небом
и скажу, как называются созвездья.
* * *
Скоро, Постум, друг твой, любящий сложенье,
долг свой давний вычитанию заплатит.
Забери из-под подушки сбереженья,
там немного, но на похороны хватит.
Поезжай на вороной своей кобыле
в дом гетер под городскую нашу стену.
Дай им цену, за которую любили,
чтоб за ту же и оплакивали цену.
* * *
Зелень лавра, доходящая до дрожи.
Дверь распахнутая, пыльное оконце,
стул покинутый, оставленное ложе.
Ткань, впитавшая полуденное солнце.
Понт шумит за черной изгородью пиний.
Чье-то судно с ветром борется у мыса.
На рассохшейся скамейке - Старший Плиний.
Дрозд щебечет в шевелюре кипариса.
март 1972
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
