Старый клен, старый клен,
Старый клен стучит в стекло,
Приглашая нас с друзьями на прогулку.
Отчего, отчего,
Отчего мне так светло?
Оттого, что ты идешь по переулку.
М. Матусовский
Гуманитарное образование – песня песней для души, нектар для внимательного и чуткого сердца, только в реальной жизни нектаром не напьёшься, и песню, пусть светлую и чистую, на хлеб не намажешь. Это в Советском Союзе Надежда Михайловна – библиотекарь в педагогическом институте, счастливая сестра Ассоль и подруга Денизы Бодю, а в Израиле пришлось забыть и галдящих студентов, и милые и родные книжные полки, да и про диплом пришлось забыть тоже.
Сейчас Надя – уборщица в бейт авоте. ( Бейт авот – Дом престарелых. Иврит).
Язык не пошёл, выученные на курсах слова забывались в тот же вечер, и даже устроиться продавщицей было нельзя, говоря потенциальному работодателю:* Я работа завтра утро*.
Бейт авот от дома недалеко, смены удобны, за праздничные и сверхурочные доплачивают, и работать, конечно, надо. За семь лет привыкла, хотя страшно и тяжело было поначалу видеть угасающих стариков с мёртвыми безразличными глазами, болело сердце, когда видела пожилых уже детей этих стариков, тоже болеющих, приходящих к своим родителям, повторяя обречённо разные слова, – кто звал уже не узнающую своих детей мать, кто пытался накормить, хотя бы так не обрывая тонкую-тонкую нитку между маленьким, но уже седым сыном, и уходящим в себя всё глубже и глубже отцом, а кто пробовал объяснить папе или маме, что никакой возможности взять домой своего единственного больного и дорогого человека нет.
Родители Нади жили с ней, были людьми нездоровыми, но ещё воюющими с приближающейся немочью и с подрастающим вредненьким Надиным сыном. С пьющим мужем Надя рассталась в Союзе, нового в Израиле не приобрела, хотя здесь местным мужчинам нравилась Надина уверенная полнота и ее гордый бюст, но как-то не сложилось. В сорок лет жизнь начиналась только в кино, а Наде надо было работать, да и ещё много чего надо было в жизни.
Надя работала посменно, жизнь скакала вокруг неё, гарцуя, один день перетекал в другой, другой – в третий, четвёртый тоже был не за горами. К тому, что она – всего лишь уборщица, привыкла, пришёптывая себе, глядя в зеркало, что каждый труд почётен, особенно, труд младшего технического персонала.
Денизы и ассоли далеко, рядом – тряпка, швабра и синий фирменный халат.
Больше всего Надя любила убирать комнату Регины. Регине исполнилось не так давно девяносто девять лет, приехала она из Москвы, была когда-то, миллион лет назад, замужем, но детей не было отродясь. Регина, бывший врач-терапевт, была маленькой педантичной чистюлей, сибаритствовала со вкусом, любила Серебряный век. Над кроватью у неё висел портрет Лилии Брик – хищной, цепкой, стремительной, умной царицы.
Регину абсолютно не интересовал быт, она не обращала практически внимания на меняющихся за обеденным столом женщин, удостаивая их поджатием губ. У Регины было две интереса в жизни – книги, глотающиеся за несколько дней, и сидящий напротив неё Пётр.
Пётр в её глазах был совершеннейшим мальчиком – подумаешь, восемьдесят один.
Пётр как-то признался Наде, что прочитал в жизни, помимо положенных в школе, две книги - *Стихи* Юрия Визбора и *Интимный мир семьи*, был он мужчиной видным, крепким, хозяйственным, ничего у него не валялось без дела, и всему у него находилось применение. Если Надя шла на кухню, он просил у неё салфетки, если кто-то из посетителей доставал возле него пелефон, Пётр сразу же просил позвонить своему такому же крепкому и квадратному сыну Илье, зла на которого он не держал. Илья работал, невестка, неказистая Алёна, тоже, дома трое детей, куда им ещё и Петра на голову. Поэтому после смерти жены Пётр согласился на бейт авот – где-то жить надо.
Перед Надей ежедневно разворачивался жизненный спектакль, причем, все постояльцы отделения в этом спектакле исполняли второстепенные роли. Солировали же одни и те же – Регина и Пётр.
Всех стариков по утрам купали по очереди. Всех, но не Регину. С неё начинали, и порядок этот был незыблем, как число пи – три целых и четырнадцать сотых.
- Вы бы знали, голубушка, как же тяжело мне рано вставать, - как-то призналась Наде Регина.
Надя, не сомневавшаяся ни минуты в том, что Регина – жаворонок, посоветовала.
- Пусть Вас тогда купают как всех, в порядке очереди, выиграете часочек сна.-
Регина была ошарашена и полдня с Надей не общалась
- Я? Стоять в очереди???
Больше этот вопрос не затрагивался.
Регину купали, привозили в зал, где она поджидала Петра с неизменным: * Что ж так поздно-то сегодня, голубчик?*, на что Пётр всегда отвечал , в зависимости от настроения, что *не горит*, *спешка нужна при ловле блох*, или, ежели был совсем не в духе * это никого не должно касаться*.
Завтрак Пётр поглощал с неизменным аппетитом, прося добавку и каши, и компота. После еды добрел и рассказывал сидящим за столом очередной сон. Сны по содержанию менялись, но лейтмотивом был ремонт – текущих труб, канализационных стоков или, на худой конец, чего-нибудь помельче – часов или чайника.
При очередном рассказе о лопнувших и потекших трубах Регина морщилась, вздыхала и бормотала какую-нибудь фразу по-французски, вызывая в ответ колкость Петра, что некоторые образованные, вроде и не нам, работягам, чета, сидят в такой же дыре, как и все остальные, но претензий имеют воз и маленькую тележку, подавай им *исталопы*, а обычной кашей они, видите ли, давятся.
Регина включалась в дискуссию, спрашивая с повышенным интересом, чем же, собственно говоря, месье Петру не угодил эскалоп, и в чём же он, этот самый эскалоп, перед Петром провинился.
Утро начиналось.
Надя была занята с утра безмерно, поэтому всего диалога она обычно услышать не могла, но наблюдала за багровеющим Петром и безмерно довольной Региной ежедневно.
После завтрака с постояльцами проводили зарядку. Физиотерапевт, выучивший несколько слов по-русски, кричал плохослышащим старикам
- ПрАва! ЛЕва! РУка! НОга!
Старики поворачивали головы направо-налево, приподнимали бессильные руки, сдвигали неподъёмные ноги.
Пётр командовал себе
- Не спать, выполнять!
Регина никогда не присоединялась к зарядке и ехидно улыбалась, когда к ней посылали парламентеров из числа персонала.
Персонал убеждал Регину двигаться, Регина неизменно отвечала, что стрекоза напелась, наплясалась, и не заметила, что накатила зима.
Персонал удалялся, потерпев фиаско, Регина наслаждалась романами под крики физиотерапевта.
Потом со стариками играли в лото, в домино, рассказывали им с надрывом, чтобы уж докричаться наверняка, о реалиях сегодняшнего дня на Ближнем Востоке, Пётр участвовал во всём- и в лото, и в домино, и был уж, безусловно, самым активным реалистом-востоковедом бейт авота.
Регина не участвовала, не играла, не увлекалась реалиями, и, вообще, заявляла всем, что последняя реалия, которая её когда-то взволновала, - это противостояние Севера и Юга в романе Митчелл *Унесенные ветром*.
Любимой телепередачей Петра было *Поле чудес*, причем, его интересовали неизменно две вещи – что подарили Якубовичу и что игроки увезут с собой.
Он подробно и в деталях рассказывал об этом Регине, Регина поддакивала в ответ, мол, что, прямо банку варенья привезли?
Доверчивый Пётр каждый раз попадался в ловушку, что, мол, да, банку варенья.
Коварная Регина интересовалась:
- Вишнёвого?
Пётр начинал судорожно вспоминать, какое именно варенье перепало несчастному Якубовичу.
Вспомнив и выложив Регине все подробности из жизни варенья или домашней колбасы, Пётр как бы невзначай получал в лоб вопрос, а слово, мол, какое было обозначено в финале, на что ответить обычно не мог, злился и получал от Регины приговор, что некоторым подавай только колбасу и больше их ничего в жизни не интересует, да и каши эти некоторые съедают две порции, не подумав ни разу о тех, кому, возможно, каша не досталась.
Пётр вскипал, требовал встречу с сестрой отделения, и доводил до её сведения, что больше за одним столом с этой неврастеничкой он сидеть не намерен, но до утра субботы остывал, выезжал на завтрак уже после Регины, выслушивал её претензию, что *голубчик сегодня поздно*, съедал две порции каши, выпивал два стакана компота и отправлялся поднимать ногу и выдвигать руку под пристальным взглядом Регины.
Девятнадцатого июля Пётр за столом не появился, Регина терпела полчаса после положенного и привычного времени, а потом обратилась к Наде, протиравшей полы под соседним столом.
- Голубушка, а где Пётр?
В бейт авоте не было принято огорчать стариков трагическими подробностями, но Регина была врачом, была умницей, да и Надя не умела врать.
- В очень плохом состоянии ночью забрали на *Скорой* в больницу – температура, рвота. Как-то так...
Регина внешне не продемонстрировала никакого неудовольствия или видимой озабоченности, до обеда продолжала читать какой-то очередной роман, но после обеда в зал не вышла, сказав персоналу, что неважно себя чувствует.
Не встала она и на следующий день, заявив, что будет лежать. Все лекции врача Марины – милой, ответственной – о том, что не исключены пролежни из-за лежачего положения, Регина выслушала равнодушно. Книги она читала лёжа, а потом и это перестало её увлекать.
Петра не выписывали, из бесед с персоналом больницы было ясно, что положение его шаткое, и абсолютно всё может случиться.
Двадцать девятого июля Наде сказали, что Регину перевели в *сиюд муркав*( отделение, в котором лечат пациентов с пролежнями, зондами, PEGами.Иврит), из которого, на памяти Нади, не возвращались.
Отделение без ежедневных стычек Регины с Петром опустело, скукожилось, у Нади появилось чувство, что в этот, и без того не весёлый дом, пришли сто лет одиночества.
Надя могла справиться о состоянии Регины и Петра у доктора Марины, но ей не хотелось.
Было страшно, муторно, и впервые за семь лет Надя подумала о том, что работу надо поменять...
Десятого августа Пётр вернулся, был слабым, пожелтевшим, отказывался от добавки каши, да и компота выпивал теперь только одну чашку.
На сообщение о переводе Регины отозвался *Вон оно как*, молчал несколько дней, ни в домино, ни в лото не играл, но вскорости после этого Илья рассказал отцу, что поменял работу, что сможет почаще с детьми его навещать, и обещание выполнил.
Пётр повеселел, и через две недели Надя услыхала, как Пётр кричал поварихе, чтобы принесла ему ещё киселя...
Проснуться было так неинтересно,
настолько не хотелось просыпаться,
что я с постели встал,
не просыпаясь,
умылся и побрился,
выпил чаю,
не просыпаясь,
и ушел куда-то,
был там и там,
встречался с тем и с тем,
беседовал о том-то и о том-то,
кого-то посещал и навещал,
входил,
сидел,
здоровался,
прощался,
кого-то от чего-то защищал,
куда-то вновь и вновь перемещался,
усовещал кого-то
и прощал,
кого-то где-то чем-то угощал
и сам ответно кем-то угощался,
кому-то что-то твердо обещал,
к неизъяснимым тайнам приобщался
и, смутной жаждой действия томим,
знакомым и приятелям своим
какие-то оказывал услуги,
и даже одному из них помог
дверной отремонтировать замок
(приятель ждал приезда тещи с дачи)
ну, словом, я поступки совершал,
решал разнообразные задачи —
и в то же время двигался, как тень,
не просыпаясь,
между тем, как день
все время просыпался,
просыпался,
пересыпался,
сыпался
и тек
меж пальцев, как песок
в часах песочных,
покуда весь просыпался,
истек
по желобку меж конусов стеклянных,
и верхний конус надо мной был пуст,
и там уже поблескивали звезды,
и можно было вновь идти домой
и лечь в постель,
и лампу погасить,
и ждать,
покуда кто-то надо мной
перевернет песочные часы,
переместив два конуса стеклянных,
и снова слушать,
как течет песок,
неспешное отсчитывая время.
Я был частицей этого песка,
участником его высоких взлетов,
его жестоких бурь,
его падений,
его неодолимого броска;
которым все мгновенно изменялось,
того неукротимого броска,
которым неуклонно измерялось
движенье дней,
столетий и секунд
в безмерной череде тысячелетий.
Я был частицей этого песка,
живущего в своих больших пустынях,
частицею огромных этих масс,
бегущих равномерными волнами.
Какие ветры отпевали нас!
Какие вьюги плакали над нами!
Какие вихри двигались вослед!
И я не знаю,
сколько тысяч лет
или веков
промчалось надо мною,
но длилась бесконечно жизнь моя,
и в ней была первичность бытия,
подвластного устойчивому ритму,
и в том была гармония своя
и ощущенье прочного покоя
в движенье от броска и до броска.
Я был частицей этого песка,
частицей бесконечного потока,
вершащего неутомимый бег
меж двух огромных конусов стеклянных,
и мне была по нраву жизнь песка,
несметного количества песчинок
с их общей и необщею судьбой,
их пиршества,
их праздники и будни,
их страсти,
их высокие порывы,
весь пафос их намерений благих.
К тому же,
среди множества других,
кружившихся со мной в моей пустыне,
была одна песчинка,
от которой
я был, как говорится, без ума,
о чем она не ведала сама,
хотя была и тьмой моей,
и светом
в моем окне.
Кто знает, до сих пор
любовь еще, быть может…
Но об этом
еще особый будет разговор.
Хочу опять туда, в года неведенья,
где так малы и так наивны сведенья
о небе, о земле…
Да, в тех годах
преобладает вера,
да, слепая,
но как приятно вспомнить, засыпая,
что держится земля на трех китах,
и просыпаясь —
да, на трех китах
надежно и устойчиво покоится,
и ни о чем не надо беспокоиться,
и мир — сама устойчивость,
сама
гармония,
а не бездонный хаос,
не эта убегающая тьма,
имеющая склонность к расширенью
в кругу вселенской черной пустоты,
где затерялся одинокий шарик
вертящийся…
Спасибо вам, киты,
за прочную иллюзию покоя!
Какой ценой,
ценой каких потерь
я оценил, как сладостно незнанье
и как опасен пагубный искус —
познанья дух злокозненно-зловредный.
Но этот плод,
ах, этот плод запретный —
как сладок и как горек его вкус!..
Меж тем песок в моих часах песочных
просыпался,
и надо мной был пуст
стеклянный купол,
там сверкали звезды,
и надо было выждать только миг,
покуда снова кто-то надо мной
перевернет песочные часы,
переместив два конуса стеклянных,
и снова слушать,
как течет песок,
неспешное отсчитывая время.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
