Поэтическое восприятие жизни, всего окружающего нас — величайший дар, доставшийся нам от поры детства. Если человек не растеряет этот дар на протяжении долгих трезвых лет, то он поэт или писатель
- Но послушай, посрать в рот партнеру это сильно. Это, действительно, очень сильно. Одно дело говорить, но вот сделать… Нет, не могу даже представить. Чтобы я или тем более мне…
- Да гонит он все, слушай больше, - толстяк зевает, почесывая промежность.
- Думаешь? А я ему почему-то верю. А давай, и мы попробуем, а? А?
* * *
- Дядя, смотрите, что у меня!
- Ого! – с притворной заинтересованностью, - Как ты его поймал?
- А вон там! В траве поймал. За деревом. Он там прыгал.
- А как в банку засунул?
- А я его сразу банкой поймал! Хлоп – сверху. Поймал! Вот так.
- Молодец! А как тебя зовут?
- Алеша меня зовут.
- Послушай, Алеша. Передай своей маме, что я ее выебу в жопу.
* * *
- Там дядя какой-то дурной совсем! - указывая на небритого мужчину в помятом костюме, сидящего на скамейке в конце аллеи.
- Я тебе сказала не уходить далеко от меня? Сказала?! И с незнакомыми не разговаривать!
- Я только показал, что кузнечика поймал! А он сказал… Сказал, что…, - говорит на ухо шепотом.
* * *
- Я не знаю, это просто пиздец, в парке уже погулять с детьми невозможно стало!
- Ладно, не ной, разберусь, сказал же. За малым лучше смотри, бегает сам по себе, а то опять, видно, со своими дебилками лясы точила. Как он выглядит?
- Да хрен его знает, чмо такое. Всегда днем в это время на скамейке в конце аллеи сидит обычно.
- Ща, бля, разберусь. И Сашка с собой возьму.
* * *
- Блядь, откуда их столько?
- Так усатый пидарас повыпускал. По амнистии к дню независимости.
- Вон та скамейка. Вон тот?
- Их там двое.
- Похер. Значит, кто то из них.
- Слыш, козлины, кто из вас вякал?
- Ребята, вам чего? – с удивлением.
- Чего?! Кого ты ебать собрался, педрила?! Кого ебать? На! На, бля! – удары битой.
- Или ты? На, бля! – удары битой, - На! На!
* * *
- Леша, сынуля, что ты там делаешь?
- Я играю!
- Смотри, далеко чтоб не отходил.
- На тебе! На! – приговаривает мальчик, продолжая отрезать трепыхающемуся кузнечику лапки и крылья половинкой лезвия.
* * *
Поднявшийся со скамейки в другом конце аллеи небритый мужчина в помятом костюме ухмыляясь покидает парк.
Э. Ларионова. Брюнетка. Дочь
полковника и машинистки. Взглядом
она напоминала циферблат.
Она стремилась каждому помочь.
Однажды мы лежали рядом
на пляже и крошили шоколад.
Она сказала, поглядев вперед,
туда, где яхты не меняли галса,
что если я хочу, то я могу.
Она любила целоваться. Рот
напоминал мне о пещерах Карса.
Но я не испугался.
Берегу
воспоминанье это, как трофей,
уж на каком-то непонятном фронте
отбитый у неведомых врагов.
Любитель сдобных баб, запечный котофей,
Д. Куликов возник на горизонте,
на ней женился Дима Куликов.
Она пошла работать в женский хор,
а он трубит на номерном заводе.
Он – этакий костистый инженер...
А я все помню длинный коридор
и нашу свалку с нею на комоде.
И Дима – некрасивый пионер.
Куда все делось? Где ориентир?
И как сегодня обнаружить то, чем
их ипостаси преображены?
В ее глазах таился странный мир,
еще самой ей непонятный. Впрочем,
не понятый и в качестве жены.
Жив Куликов. Я жив. Она – жива.
А этот мир – куда он подевался?
А может, он их будит по ночам?..
И я все бормочу свои слова.
Из-за стены несутся клочья вальса,
и дождь шумит по битым кирпичам...
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
