Лишь теряя почву под собой,
вода приобретает стремительность
водопада... (С)
Лишь сталкиваясь с болью и настоящими страданиями, начинаешь осознавать хрупкость человеческого организма, его тонкую организацию. И не важно, твоя ли это личная боль или боль близкого человека. Пропуская через себя страдания, как будто заново рождаешься… И после понимания ценности человеческой жизни, начинаешь бережнее относиться к себе и окружающим. Но… Сначала мечешься по кругу, как белка в колесе, не знаешь что делать, как себя вести, к кому обратиться со своей бедой, кому доверить свои переживания, на кого вывалить свою боль. А, найдя «жилетку» и выплакавшись, впадаешь в состояние, именуемое хандрой. И, на первый взгляд разрушительное, душевное опустошение, наступающее вслед за этим, вдруг оказывается тем спасательным кругом, которого в первый момент не хватало. Видимо, таким образом происходит очищение души. Или примерно так. В подобные моменты хорошо и легко думается, ранее узкий коридор мыслей, расширяется до бесконечности. И в этой бесконечности, с невидимыми горизонтами, ясно видишь все свои прошлые ошибки. Они уже не вызывают сожалений или раздражения вперемешку со стыдом, становится очевидным их малость и масштабность в сравнении с Вселенной.
Это и есть приход мудрости? Неужели ж надо дождаться чего-то страшного, чтобы всё осознать и стать умнее? Неужто страдания, несчастья, боль запланированы человечеству, и по-другому нельзя познать истину? Люди, не испытавшие мучений, на долю которых не выпало испытаний, не могут быть мудрыми? Они – глупцы до последнего вздоха?
Возможно, они слишком счастливы в своём неведении о боли, и их мудрость совсем иная. Возможно, существует два вида мудрости: счастливых и несчастных. А, может, первым мудрость ни к чему? Им и так хорошо – в нирване счастья. Ведь, известно, «учат» не комфорт и благополучие, а всегда некстати появляющиеся неудобства, неурядицы, страдания и боль. И чем мудрее становится человек, тем больше он может вынести полезной информации из «уроков жизни», чтобы применить их в собственном житейском опыте.
Однако существуют такие индивидуумы, которым мудрость за ненадобностью из-за постоянно возрастающего озлобления. Им нравится злиться, без злости на всё и вся их жизнь ничтожна. Злость, как смысл жизни, а само существование, как нескончаемая череда труднопреодолимых препятствий – таков их нехитрый девиз. Злятся, страдают, опять злятся из-за страданий, снова страдают от злости – и так по замкнутому кругу день за днем. Ну, да Бог с ними, каждый живет, как может, как получается. А если отдельному мазохисту нравится вариться в котле из адской смеси мук и боли, ему следует даже помочь – хотя бы прибавить огня.
Но в конечном итоге, это уже по моему личному убеждению, с приходом любой мудрости наступает равновесие – между телом и духом. С течением времени и событий происходит переосмысливание прошлого в свете новых фактов и нового отношения к ним.
Эй, равновесие, привет! Я тебе благодарна за… Ну, ты знаешь.
Три старухи с вязаньем в глубоких креслах
толкуют в холле о муках крестных;
пансион "Аккадемиа" вместе со
всей Вселенной плывет к Рождеству под рокот
телевизора; сунув гроссбух под локоть,
клерк поворачивает колесо.
II
И восходит в свой номер на борт по трапу
постоялец, несущий в кармане граппу,
совершенный никто, человек в плаще,
потерявший память, отчизну, сына;
по горбу его плачет в лесах осина,
если кто-то плачет о нем вообще.
III
Венецийских церквей, как сервизов чайных,
слышен звон в коробке из-под случайных
жизней. Бронзовый осьминог
люстры в трельяже, заросшем ряской,
лижет набрякший слезами, лаской,
грязными снами сырой станок.
IV
Адриатика ночью восточным ветром
канал наполняет, как ванну, с верхом,
лодки качает, как люльки; фиш,
а не вол в изголовьи встает ночами,
и звезда морская в окне лучами
штору шевелит, покуда спишь.
V
Так и будем жить, заливая мертвой
водой стеклянной графина мокрый
пламень граппы, кромсая леща, а не
птицу-гуся, чтобы нас насытил
предок хордовый Твой, Спаситель,
зимней ночью в сырой стране.
VI
Рождество без снега, шаров и ели,
у моря, стесненного картой в теле;
створку моллюска пустив ко дну,
пряча лицо, но спиной пленяя,
Время выходит из волн, меняя
стрелку на башне - ее одну.
VII
Тонущий город, где твердый разум
внезапно становится мокрым глазом,
где сфинксов северных южный брат,
знающий грамоте лев крылатый,
книгу захлопнув, не крикнет "ратуй!",
в плеске зеркал захлебнуться рад.
VIII
Гондолу бьет о гнилые сваи.
Звук отрицает себя, слова и
слух; а также державу ту,
где руки тянутся хвойным лесом
перед мелким, но хищным бесом
и слюну леденит во рту.
IX
Скрестим же с левой, вобравшей когти,
правую лапу, согнувши в локте;
жест получим, похожий на
молот в серпе, - и, как чорт Солохе,
храбро покажем его эпохе,
принявшей образ дурного сна.
X
Тело в плаще обживает сферы,
где у Софии, Надежды, Веры
и Любви нет грядущего, но всегда
есть настоящее, сколь бы горек
не был вкус поцелуев эбре и гоек,
и города, где стопа следа
XI
не оставляет - как челн на глади
водной, любое пространство сзади,
взятое в цифрах, сводя к нулю -
не оставляет следов глубоких
на площадях, как "прощай" широких,
в улицах узких, как звук "люблю".
XII
Шпили, колонны, резьба, лепнина
арок, мостов и дворцов; взгляни на-
верх: увидишь улыбку льва
на охваченной ветров, как платьем, башне,
несокрушимой, как злак вне пашни,
с поясом времени вместо рва.
XIII
Ночь на Сан-Марко. Прохожий с мятым
лицом, сравнимым во тьме со снятым
с безымянного пальца кольцом, грызя
ноготь, смотрит, объят покоем,
в то "никуда", задержаться в коем
мысли можно, зрачку - нельзя.
XIV
Там, за нигде, за его пределом
- черным, бесцветным, возможно, белым -
есть какая-то вещь, предмет.
Может быть, тело. В эпоху тренья
скорость света есть скорость зренья;
даже тогда, когда света нет.
1973
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
