Иногда мне кажется, что Россия потеряла свое физическое лицо. Возможно от того, что великое множество тех, кто определял его когда-то, удрали из России. Этот национальный позор, эта холопская лихость лучших и умнейших в удирании, наверное, и является самым первым источником угрюмства нашего. Ведь остальные умные, те, что не удрали, – удрали тоже. Они сгрудились в благополучной метрополии, в Новой Москве и старательно не замечают того, что вокруг – России.
И я понимаю, что они ОСВОБОДИЛИСЬ, но нам они решёток добавили, нам – оставаться здесь, внутри перекопанной и обезлюдевшей России, – мы неисправимы. Мы будем ворочаться в старых своих берлогах, ныть и ругать старую культуру и новых русских, но печаль России, ТА печаль, уйдёт вместе с нами. Этого не было у давших дёру, и уже не будет у новых. Вся ненависть мира к ТОЙ России, к безумию её и к её доверчивости, ляжет камнем – но только в наши души, и тоска по песням её позабытым, по удивительным сказкам её, по несбывшимся её фантазиям, погасит свет вокруг – но только наш свет. Кому она нужна – ТА Россия? Только нам, только нам, до сих пор ненавидящим и до сих пор смертно любящим её.
Но они, конечно, переболтают нас. Они выплачут прилюдно и не один раз любовь свою к России, и то, что они – там, ляжет виною уже на нас. Стало быть, совсем уж мы какие-то никакие. Да, Бог им судия – нам осталось и так очень много: печаль, смертная печаль, печаль, которую не выговорить. И мы опять возьмём в руки дудочку – Господи, как тяжело!
...отнесите же на наш счёт стороннее безумие почерка, впишите в карточки наши жесточайшую несвободу – жесточайшую, с вышками и проволокой, со смердящими овчарками и сутулым конвоем, скудоумную несвободу долга, всё запишите – но мы не верим свободным, они бесчувственны, как чайки, их плач вывернут наиспод, это – жанр, воздушные прописи.
Но кому-то всё-таки придётся простить нам наше бессмысленное упорство и неподвижность – мы ведь хотим сохранить имена и сохранить их здесь, в этом доме с обгаженными лестницами и выбитыми дверями... Страшен этот полигон и бараки его провоняли людьми.
Это был наш ребёнок. Больной, бестолковый, но – наш. И умрёт он на наших руках.
Сигареты маленькое пекло.
Тонкий дым разбился об окно.
Сумерки прокручивают бегло
Кроткое вечернее кино.
С улицы вливается в квартиру
Чистая голландская картина -
Воздух пресноводный и сырой,
Зимнее свеченье ниоткуда,
Конькобежцы накануне чуда
Заняты подробною игрой.
Кактусы величественно чахнут.
Время запираться и зевать.
Время чаепития и шахмат,
Кошек из окошек зазывать.
К ночи глуше, к ночи горше звуки -
Лифт гудит, парадное стучит.
Твердая горошина разлуки
В простынях незримая лежит.
Милая, мне больше длиться нечем.
Потому с надеждой, потому
Всем лицом печальным человечьим
В матовой подушке утону.
...Лунатическим током пронизан,
По холодным снастям проводов,
Громкой кровельной жести, карнизам
Выхожу на отчетливый зов.
Синий снег под ногами босыми.
От мороза в груди колотье.
Продвигаюсь на женское имя -
Наилучшее слово мое.
Узнаю сквозь прозрачные веки,
Узнаю тебя, с чем ни сравни.
Есть в долинах великие реки -
Ты проточным просторам сродни.
Огибая за кровлею кровлю,
Я тебя воссоздам из ночей
Вороною бездомною кровью -
От улыбки до лунок ногтей.
Тихо. Половицы воровато
Полоснула лунная фольга.
Вскорости янтарные квадраты
Рухнут на пятнистые снега.
Электричество включат - и снова
Сутолока, город впереди.
Чье-то недослышанное слово
Бродит, не проклюнется в груди.
Зеркало проточное померкло.
Тусклое бессмысленное зеркало,
Что, скажи, хоронишь от меня?
Съежилась ночная паутина.
Так на черной крышке пианино
Тает голубая пятерня.
1973
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
