Иногда мне кажется, что Россия потеряла свое физическое лицо. Возможно от того, что великое множество тех, кто определял его когда-то, удрали из России. Этот национальный позор, эта холопская лихость лучших и умнейших в удирании, наверное, и является самым первым источником угрюмства нашего. Ведь остальные умные, те, что не удрали, – удрали тоже. Они сгрудились в благополучной метрополии, в Новой Москве и старательно не замечают того, что вокруг – России.
И я понимаю, что они ОСВОБОДИЛИСЬ, но нам они решёток добавили, нам – оставаться здесь, внутри перекопанной и обезлюдевшей России, – мы неисправимы. Мы будем ворочаться в старых своих берлогах, ныть и ругать старую культуру и новых русских, но печаль России, ТА печаль, уйдёт вместе с нами. Этого не было у давших дёру, и уже не будет у новых. Вся ненависть мира к ТОЙ России, к безумию её и к её доверчивости, ляжет камнем – но только в наши души, и тоска по песням её позабытым, по удивительным сказкам её, по несбывшимся её фантазиям, погасит свет вокруг – но только наш свет. Кому она нужна – ТА Россия? Только нам, только нам, до сих пор ненавидящим и до сих пор смертно любящим её.
Но они, конечно, переболтают нас. Они выплачут прилюдно и не один раз любовь свою к России, и то, что они – там, ляжет виною уже на нас. Стало быть, совсем уж мы какие-то никакие. Да, Бог им судия – нам осталось и так очень много: печаль, смертная печаль, печаль, которую не выговорить. И мы опять возьмём в руки дудочку – Господи, как тяжело!
...отнесите же на наш счёт стороннее безумие почерка, впишите в карточки наши жесточайшую несвободу – жесточайшую, с вышками и проволокой, со смердящими овчарками и сутулым конвоем, скудоумную несвободу долга, всё запишите – но мы не верим свободным, они бесчувственны, как чайки, их плач вывернут наиспод, это – жанр, воздушные прописи.
Но кому-то всё-таки придётся простить нам наше бессмысленное упорство и неподвижность – мы ведь хотим сохранить имена и сохранить их здесь, в этом доме с обгаженными лестницами и выбитыми дверями... Страшен этот полигон и бараки его провоняли людьми.
Это был наш ребёнок. Больной, бестолковый, но – наш. И умрёт он на наших руках.
На прощанье - ни звука.
Граммофон за стеной.
В этом мире разлука -
лишь прообраз иной.
Ибо врозь, а не подле
мало веки смежать
вплоть до смерти. И после
нам не вместе лежать.
II
Кто бы ни был виновен,
но, идя на правЈж,
воздаяния вровень
с невиновными ждешь.
Тем верней расстаемся,
что имеем в виду,
что в Раю не сойдемся,
не столкнемся в Аду.
III
Как подзол раздирает
бороздою соха,
правота разделяет
беспощадней греха.
Не вина, но оплошность
разбивает стекло.
Что скорбеть, расколовшись,
что вино утекло?
IV
Чем тесней единенье,
тем кромешней разрыв.
Не спасет затемненья
ни рапид, ни наплыв.
В нашей твердости толка
больше нету. В чести -
одаренность осколка
жизнь сосуда вести.
V
Наполняйся же хмелем,
осушайся до дна.
Только емкость поделим,
но не крепость вина.
Да и я не загублен,
даже ежели впредь,
кроме сходства зазубрин,
общих черт не узреть.
VI
Нет деленья на чуждых.
Есть граница стыда
в виде разницы в чувствах
при словце "никогда".
Так скорбим, но хороним,
переходим к делам,
чтобы смерть, как синоним,
разделить пополам.
VII
...
VIII
Невозможность свиданья
превращает страну
в вариант мирозданья,
хоть она в ширину,
завидущая к славе,
не уступит любой
залетейской державе;
превзойдет голытьбой.
IX
...
X
Что ж без пользы неволишь
уничтожить следы?
Эти строки всего лишь
подголосок беды.
Обрастание сплетней
подтверждает к тому ж:
расставанье заметней,
чем слияние душ.
XI
И, чтоб гончим не выдал
- ни моим, ни твоим -
адрес мой храпоидол
или твой - херувим,
на прощанье - ни звука;
только хор Аонид.
Так посмертная мука
и при жизни саднит.
1968
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
