Иногда мне кажется, что Россия потеряла свое физическое лицо. Возможно от того, что великое множество тех, кто определял его когда-то, удрали из России. Этот национальный позор, эта холопская лихость лучших и умнейших в удирании, наверное, и является самым первым источником угрюмства нашего. Ведь остальные умные, те, что не удрали, – удрали тоже. Они сгрудились в благополучной метрополии, в Новой Москве и старательно не замечают того, что вокруг – России.
И я понимаю, что они ОСВОБОДИЛИСЬ, но нам они решёток добавили, нам – оставаться здесь, внутри перекопанной и обезлюдевшей России, – мы неисправимы. Мы будем ворочаться в старых своих берлогах, ныть и ругать старую культуру и новых русских, но печаль России, ТА печаль, уйдёт вместе с нами. Этого не было у давших дёру, и уже не будет у новых. Вся ненависть мира к ТОЙ России, к безумию её и к её доверчивости, ляжет камнем – но только в наши души, и тоска по песням её позабытым, по удивительным сказкам её, по несбывшимся её фантазиям, погасит свет вокруг – но только наш свет. Кому она нужна – ТА Россия? Только нам, только нам, до сих пор ненавидящим и до сих пор смертно любящим её.
Но они, конечно, переболтают нас. Они выплачут прилюдно и не один раз любовь свою к России, и то, что они – там, ляжет виною уже на нас. Стало быть, совсем уж мы какие-то никакие. Да, Бог им судия – нам осталось и так очень много: печаль, смертная печаль, печаль, которую не выговорить. И мы опять возьмём в руки дудочку – Господи, как тяжело!
...отнесите же на наш счёт стороннее безумие почерка, впишите в карточки наши жесточайшую несвободу – жесточайшую, с вышками и проволокой, со смердящими овчарками и сутулым конвоем, скудоумную несвободу долга, всё запишите – но мы не верим свободным, они бесчувственны, как чайки, их плач вывернут наиспод, это – жанр, воздушные прописи.
Но кому-то всё-таки придётся простить нам наше бессмысленное упорство и неподвижность – мы ведь хотим сохранить имена и сохранить их здесь, в этом доме с обгаженными лестницами и выбитыми дверями... Страшен этот полигон и бараки его провоняли людьми.
Это был наш ребёнок. Больной, бестолковый, но – наш. И умрёт он на наших руках.
Забудь раздельный звук и призвук слитный,
малороссийский выговор живой
и на пороге малогабаритной
квартиры — поцелуй как таковой.
Забудь пикник на станции Красково,
на станции Кусково перерыв
в движенье поездов. Ещё не скоро.
Прищур окрестной зелени игрив.
Избыток жизни в судорожном теле
и смену поз — не спрашивай зачем.
Спроси, зачем сменяются недели
на месяцы и годы. В «академ»
уходит второкурсница, на третьем
её партнер (по слухам, андрогин)
спивается, становится отребьем.
Но этот слух сменяется другим.
Итак, забудь. Смотри не перепутай,
а то забудешь что-нибудь не то.
Тот выговор, усиленный минутой
беспамятства, и дачное лото, —
дурачится, глядит в кулак и тянет,
мешочек перетряхивает. Ну?!
Подходит поезд, поезд ждать не станет
как таковую молодость одну.
1992
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
