Этиологический миф о происхождении поэзии на банкетный стол Королю. С почтением.
В пещере сегодня, как всегда, дымно и холодно. Зато пахнет мясом. Возле дальней стены возится на волчьей шкуре маленький Бау. Шкура скверно выделана и пованивает, зато Бау ни за что не слезет с нее на каменный пол.
Рыо сидит возле выхода. Там очень холодно, зато почти светло. А Рыо не может обойтись без света: он мастерит новый топор, с которым собирается пойти к Вождю. Если Рыо перерубит этим топором медвежью ногу, его назовут мужчиной и возьмут на следующую охоту. Конечно, Рыо старается, аж пыхтит от натуги.
А старший, Мыа, не старается. Он слишком слаб, и у него никогда не хватит сил не то чтобы перерубить ногу, а и жилу на топоре затянуть. Он лежит в самом темном углу пещеры, смотрит в одну точку и шевелит губами. Зачем шевелит? Никто этого не знает. Да и сам он не знает. Мыа немой. За это его и не любят. За слабость и вот это шевеление губами.
Да мне-то что с того? Мне все равно, кто из них говорит, а кто - приносит добычу. Я - Огонь, я живу в этой пещере без малого сорок лет, и весь их мир, вся их убогая жизнь вращается вокруг меня. А мне от них что пользы?
Хотя нет, я немного лукавлю. Мыа - мой друг. Не умея больше ничего, он неустанно таскает в пещеру сухие ветки. Он делает это почти круглые сутки, в любую погоду: я ведь очень много ем. Сейчас он лежит, потому что весь пол позади меня завален хворостом. Но Мать зорко следит, сколько осталось, и скоро снова выгонит Мыа в снежную вьюгу.
Мать кормит меня ветками и жарит мясо. Это последний кусок. Если Отец не принесет еще, они тоже будут есть ветки. Мясо готово. Мать берет топор - Рыо сделал его еще летом, но сделал плохо и не смог перерубить медвежью ногу - и режет мясо на три части. Один кусок выходит у нее меньше других. Мать откладывает его для себя, но потом передумывает. Ей нужно кормить Бау. А где взять молока, если не поешь вдоволь мяса?
- Рыо, Мыа, идите есть!
Мать сегодня многословна. Обычно в ее фразе не больше двух слов. Отцу это нравится.
Рыо бережно откладывает топор, подходит первым и получает большой кусок. Мыа хмуро смотрит на свой, сравнивает, но ничего не говорит. Он знает, что дальше будет еще хуже. Рыо когда-нибудь перерубит медвежью ногу и станет добытчиком. А Мыа так и будет всю жизнь таскать ветки.
Хотя, на мой вкус, ветки лучше. Но я молчу. Я всегда скромно молчу. Хотя мне есть что порассказать. Например, я знаю, почему молчит Мыа.
Рыо выходит по нужде наружу. Вернувшись, говорит:
- Тихо. Снег перестал. Буду спать.
Мыа взглядывает сначала на него, потом на кучу моего пропитания, потом на Мать.
- Иди. Делай, - говорит Мать и отворачивается к Бау.
Набросив на плечи еще одну шкуру и убедившись, что на него не смотрят, Мыа вынимает из-под хвороста свое сокровище: глиняную чашку. Чашка кривая, с неровным краем, но Мыа ее бережет, потому что сделала ее Чия, девочка из пещеры, что за рекой. Мыа не понимает, почему Чия подарила чашку именно ему, но сам был бы рад получить от Чии даже щепку. Жаль, что у него ничего нет. Нечего подарить взамен.
Ночь зимой приходит раньше. Мыа крадет у матери немного твердого жира, кладет его в чашку и втыкает в жир полоску сушеной мездры. Тонкой веточкой берет немного огня и поджигает мездру. Я потрескиваю от удовольствия. Я рад за своего друга: ведь это он, никчемушный, сам придумал! Кроме того, с помощью чашки и жира я сейчас пойду прогуляюсь.
С чашкой в руках Мыа выскальзывает из пещеры, но идет не на опушку леса, где обычно собирает хворост, а к реке. Спускается вниз и по льду переходит на другой берег. Одной рукой балансирует, а в другой несет меня. Мороз, тишина и звезды. И в этом тихом хрустальном мире он пуще глаза бережет меня и свою чашку.
Чия уже ждет нас. Она давно увидела меня в темноте и теперь машет рукой. Мы забираемся в нору под корнями упавшего дерева. Чия принесла шкуру огромной росомахи, которую убил ее Отец. Этой шкурой они укрывают ноги и теперь сидят, обнявшись, и смотрят в черную даль.
Меня они поставили на плоский камень. Жира мало, и я здесь скоро погасну. Но я буду держаться изо всех сил, потому что уверен, что это произойдет сегодня. Я ведь знаю, почему молчит Мыа.
Он держит руки Чии. Его собственные пальцы уже посинели от холода, но он не замечает этого. Он мучительно шевелит губами, обращаясь к небу с немым укором.
А Чия смотрит на него. Я не отражаюсь в ее глазах. И звезды не отражаются. Эти глаза сами так сияют. Чия дрожит и кутается в мех, но не отрывает взгляда от Мыа. Она одна видит, как он красив.
- Я люблю тебя, - говорит Чия. Мыа переводит на нее изумленный взгляд и медленно произносит:
- Рядом с тобою сердце мое бьется быстрее...
Осталась крохотная капелька жира. Сейчас меня здесь не станет, но я счастлив тем, что видел, как у людей родилась поэзия.
Той ночью позвонили невпопад.
Я спал, как ствол, а сын, как малый веник,
И только сердце разом – на попа,
Как пред войной или утерей денег.
Мы с сыном живы, как на небесах.
Не знаем дней, не помним о часах,
Не водим баб, не осуждаем власти,
Беседуем неспешно, по мужски,
Включаем телевизор от тоски,
Гостей не ждем и уплетаем сласти.
Глухая ночь, невнятные дела.
Темно дышать, хоть лампочка цела,
Душа блажит, и томно ей, и тошно.
Смотрю в глазок, а там белым-бела
Стоит она, кого там нету точно,
Поскольку третий год, как умерла.
Глядит – не вижу. Говорит – а я
Оглох, не разбираю ничего –
Сам хоронил! Сам провожал до ямы!
Хотел и сам остаться в яме той,
Сам бросил горсть, сам укрывал плитой,
Сам резал вены, сам заштопал шрамы.
И вот она пришла к себе домой.
Ночь нежная, как сыр в слезах и дырах,
И знаю, что жена – в земле сырой,
А все-таки дивлюсь, как на подарок.
Припомнил все, что бабки говорят:
Мол, впустишь, – и с когтями налетят,
Перекрестись – рассыплется, как пудра.
Дрожу, как лес, шарахаюсь, как зверь,
Но – что ж теперь? – нашариваю дверь,
И открываю, и за дверью утро.
В чужой обувке, в мамином платке,
Чуть волосы длинней, чуть щеки впали,
Без зонтика, без сумки, налегке,
Да помнится, без них и отпевали.
И улыбается, как Божий день.
А руки-то замерзли, ну надень,
И куртку ей сую, какая ближе,
Наш сын бормочет, думая во сне,
А тут – она: то к двери, то к стене,
То вижу я ее, а то не вижу,
То вижу: вот. Тихонечко, как встарь,
Сидим на кухне, чайник выкипает,
А сердце озирается, как тварь,
Когда ее на рынке покупают.
Туда-сюда, на край и на краю,
Сперва "она", потом – "не узнаю",
Сперва "оно", потом – "сейчас завою".
Она-оно и впрямь, как не своя,
Попросишь: "ты?", – ответит глухо: "я",
И вновь сидит, как ватник с головою.
Я плед принес, я переставил стул.
(– Как там, темно? Тепло? Неволя? Воля?)
Я к сыну заглянул и подоткнул.
(– Спроси о нем, о мне, о тяжело ли?)
Она молчит, и волосы в пыли,
Как будто под землей на край земли
Все шла и шла, и вышла, где попало.
И сидя спит, дыша и не дыша.
И я при ней, реша и не реша,
Хочу ли я, чтобы она пропала.
И – не пропала, хоть перекрестил.
Слегка осела. Малость потемнела.
Чуть простонала от утраты сил.
А может, просто руку потянула.
Еще немного, и проснется сын.
Захочет молока и колбасы,
Пройдет на кухню, где она за чаем.
Откроет дверь. Потом откроет рот.
Она ему намажет бутерброд.
И это – счастье, мы его и чаем.
А я ведь помню, как оно – оно,
Когда полгода, как похоронили,
И как себя положишь под окно
И там лежишь обмылком карамели.
Как учишься вставать топ-топ без тапок.
Как регулировать сердечный топот.
Как ставить суп. Как – видишь? – не курить.
Как замечать, что на рубашке пятна,
И обращать рыдания обратно,
К источнику, и воду перекрыть.
Как засыпать душой, как порошком,
Недавнее безоблачное фото, –
УмнУю куклу с розовым брюшком,
Улыбку без отчетливого фона,
Два глаза, уверяющие: "друг".
Смешное платье. Очертанья рук.
Грядущее – последнюю надежду,
Ту, будущую женщину, в раю
Ходящую, твою и не твою,
В посмертную одетую одежду.
– Как добиралась? Долго ли ждала?
Как дом нашла? Как вспоминала номер?
Замерзла? Где очнулась? Как дела?
(Весь свет включен, как будто кто-то помер.)
Поспи еще немного, полчаса.
Напра-нале шаги и голоса,
Соседи, как под радио, проснулись,
И странно мне – еще совсем темно,
Но чудно знать: как выглянешь в окно –
Весь двор в огнях, как будто в с е вернулись.
Все мамы-папы, жены-дочеря,
Пугая новым, радуя знакомым,
Воскресли и вернулись вечерять,
И засветло являются знакомым.
Из крематорской пыли номерной,
Со всех погостов памяти земной,
Из мглы пустынь, из сердцевины вьюги, –
Одолевают внешнюю тюрьму,
Переплывают внутреннюю тьму
И заново нуждаются друг в друге.
Еще немного, и проснется сын.
Захочет молока и колбасы,
Пройдет на кухню, где сидим за чаем.
Откроет дверь. Потом откроет рот.
Жена ему намажет бутерброд.
И это – счастье, а его и чаем.
– Бежала шла бежала впереди
Качнулся свет как лезвие в груди
Еще сильней бежала шла устала
Лежала на земле обратно шла
На нет сошла бы и совсем ушла
Да утро наступило и настало.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
