«Выпьешь ты рюмку, а у тебя
в животе делается, словно
ты от радости помер» - А. Чехов
Вспоминать прошлое значит возвращаться
к настоящему.- П. Скорук
Барахтаясь в прокисшем «оливье», очень трудно вспомнить сумасшедший запах весны, в предчувствии которого, было время, жадно трепещущий храп раздувался еще задолго до первой мартовской капели. Разве что на дачном участке по ноздри в навозе и с устремленным в зенит задом.
Еще лет десять назад меня время от времени одолевали приступы пищевой ностальгии. Мне хотелось зайти в какую-нибудь забегаловку, на которой обязательно должна быть вывеска «Їдальня», содрогаясь от отвращения, вонзить в себя стакан дешевого портвейна и, давясь слезами счастья и умиления, сожрать шницель из хлеба с гарниром из серых макарон. И обязательно с той самой подливкой цвета и вкуса невинного младенческого поноса. И балдеть! Потом мучиться изжогой, корчиться от желудочных колик, но это потом. А сейчас - балдеть!
Как-то я даже предпринял попытку матеРЕАлизовать свою ностальгию, и перенестись в эпоху общепита. Хэ! Бойтесь своих желаний, они сбываются. Ищущий себя, рискует найти.
Все было, как в сценарии, по высшему разряду: старая «Молочарня», существующая за счет поминок, плохонькое винчишко – истина, ограненная стаканом, жилистый антрекот из бока старого кота, полусырые, скользкие червЯГи макарон, местами с ностальгической тоскливой прозеленью и даже классическая подливка, status quo которой с тех пор так и не изменился.
Наличествовали и другие вместоимения: официантка-уборщица под соусом «шофэ» в неоднократно реставрированных колготах, намертво привинченные к столикам пластмассовые стаканчики с давно засохшей флорой и мухофауной и индустриально-урбанистический пейзаж на стенах. Был даже солнечный луч, нанизавший на себя клубы сигаретного дыма. Только сейчас он уже не был похож на протянутую руку какого-то небесного фокусника, жонглирующего сверкающими пылинками. Было все.
Не было только умиления. Все это éдово и внешний антураж не были отягощены и освящены молодостью, дружескими встречами, отзвучавшими спорами, терпким табачным привкусом, легким головокружением от признаний в любви… Короче, тем, что называется – ПРОШЛОЕ. Не было безумной, блаженной гармонии и того, что Игорь Губерман определил, как «общенье душ посредством тел». Того, «от чего физически становишься счастлив» - И. Бродский
«Мы приглашаем друг друга не для того, чтобы есть и пить, а для того, чтобы есть и пить вместе» – Плотин.
На тарелках третьего тысячелетия все это не поместилось. Нирвана на дне граненого стакана не случилась. Колики, головная боль и изжога были. Это – да! На регенерацию печени, нейронов головного мозга и вкусовых пупырышков языка ушло пару недель. Остается надеяться, что эта едьба, это тяжелое гастрономическое переживание – пережевывание все равно послужило на благо моего самоусовершенствования, а, возможно, и духовного прогресса.
(А помнишь в «Рома..», нет в «Рюмашке»... он тебя оскорбил, но я ему... смылись через кухню... а помнишь, потом ты учила танцевать вальс... прямо на площади у стадиона... схватил тебя на руки и кружил... и дождик ...и звезды... и скамейка, Та Самая Скамейка...Ты помнишь?!..)
Запятые ворон на висках у осени,
сквозь туман фонарей фингалы,
не напился и не наелся досыта,
было все, и всего было мало.
И калитка-память, открытка в прошлое,
все скрипит языком утрат,
и проем заметает порошею,
и вперед не хочется, лишь назад.
Не ложись, любимая, с краю,
с краю времени сеет песок.
Я тебе пропою, прогудбаю,
и согрею дыханьем висок.
И твои усталые веки
не устану я целовать,
а когда мы уснем навеки,
наши руки не смогут разнять.
Мало времени так, еле-еле.
И не верилось, что доживем.
Какое счастье, что мы успели!
Вдвоем!
Я грущу, – что прошло, то мило,
и не если бы, да кабы.
Все же что-то в той жизни было,
что-то в ней бы...
Где он, мой не истребованный, не испробованный шницель, мой последний не выпитый одинокий стакан?!
P. S. Так недолго и таких немногих осталось любить!
Лишь бы жить, лишь бы пальцами трогать,
лишь бы помнить, как подле моста
снег по-женски закидывал локоть,
и была его кожа чиста.
Уважать драгоценную важность
снега, павшего в руки твои,
и нести в себе зимнюю влажность
и такое терпенье любви.
Да уж поздно. О милая! Стыну
и старею.
О взлет наших лиц —
в снегопаданье, в бархат, в пустыню,
как в уют старомодных кулис.
Было ль это? Как чисто, как крупно
снег летит… И, наверно, как встарь,
с январем побрататься нетрудно.
Но минуй меня, брат мой, январь.
Пролетание и прохожденье —
твой урок я усвоил, зима.
Уводящее в вечность движенье
омывает нас, сводит с ума.
Дорогая, с каким снегопадом
я тебя отпустил в белизну
в синем, синеньком, синеватом
том пальтишке — одну, о одну?
Твоего я не выследил следа
и не выгадал выгоды нам —
я следил расстилание снега,
его склонность к лиловым тонам.
Как подумаю — радуг неровность,
гром небесный, и звезды, и дым —
о, какая нависла огромность
над печальным сердечком твоим.
Но с тех пор, властью всех твоих качеств,
снег целует и губит меня.
О запинок, улыбок, чудачеств
снегопад среди белого дня!
Ты меня не утешишь свободой,
и в великом терпенье любви
всею белой и синей природой
ты ложишься на плечи мои.
Как снежит… И стою я под снегом
на мосту, между двух фонарей,
как под плачем твоим, как под смехом,
как под вечной заботой твоей.
Все играешь, метелишь, хлопочешь.
жалься же, наконец, надо мной —
как-нибудь, как угодно, как хочешь,
только дай разминуться с зимой.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
