|
Характер человека по-настоящему можно узнать, когда он станет твоим начальником (Эрих Мария Ремарк)
Проза
Все произведения Избранное - Серебро Избранное - ЗолотоК списку произведений
ЛЮБОВЬ И АБРИКОСЫ | …«Когда я вырасту, я хочу
быть маленьким мальчиком»
- Д. Хеллер | «Это были времена легендарные, те времена, когда в садах самого прекрасного города нашей Родины жило беспечальное, юное поколение. Тогда-то в сердцах у этого поколения родилась уверенность, что вся жизнь пройдет в белом цвете, тихо, спокойно, зори, закаты, солнечные улицы летом, а зимой не холодный, но крупный ласковый снег...», - писал М. А. Булгаков.
Одно из самых впечатляющих воспоминаний из моего детства – весенняя пора, когда первыми зацветали сады. Каждую весну город заливало по самые крыши фруктовым цветом. Красно-сиреневые яблоневые и белоснежные вишнево-сливово-абрикосовые языки пламени захлестывали склоны города, его дворы и улицы, заполняя ароматом воздух и засыпая лепестками землю вокруг. Было не надышаться сладко-медовым ароматом этих цветов и наслушаться мелодичного гудения пчёл. Стоя и разговаривая под цветущим деревом, невозможно было услышать свой голос – так они гудели. А когда наступал вечер, шлейф весенних запахов, растворяясь в воздухе, дополнялся музыкой хрущей, майских жуков. Всё это, сливаясь в единую симфонию, завораживало. А перед дождем, замирали все птицы и насекомые. На сады и улицы, на город ложилась тишина и лежала так несколько часов. Казалось, что время остановилось. Приходило ощущение себя здесь и сейчас, и звёздное небо манило в иные измерения.
...нравилось таскать абрикосы, и вместе с друзьями воровал их даже в собственном саду. Мощное дерево росло во дворе, обнимая ветвями бόльшую часть, крытого смолянистым толем, пристройки-сарайчика. Из года в год успешно плодоносило. По утрам, сквозь сон, то и дело слышалось мягкое «шмяк!» – это созревшие и перезревшие медово-сладкие плоды, скатываясь с крыши, падали в траву и на дорожку, ведущую к соседской веранде. Надо было встать позже ежика, но раньше пчел и ос, соседских пацанов и солнца. Раньше себя. Потому – кто первый встал, того и абрикосы!
Любите ли вы абрикосы так, как люблю их я? Эту неимоверную красно-желто-оранжевую красоту! Эти райские плоды с нежным, как на ее щеке, пушком, и такие же веснушчатые, теплые, чуть тронутые загаром, ароматные и сладкие!
И знаете ли вы, что их можно пить?
Эх, какой тогда был август! Низкие звезды пушинками падали в ладони, ластились, чтобы их погладили, и сразу таяли. Душистый теплый вечер был тягуче томителен, а свежеструганная скамейка тонко отдавала смолой и была совсем не шершавой. А еще пахло абрикосами. Мы вдвоем собрали целую корзину, - она стояла на краю скамейки, - многие уже перезрели, и назавтра бабушка затеяла варенье. Через день я должен был уезжать на учебу в свой первый институт.
...сидели рядом. Она положила голову мне на плечо, ласково провела пальцем по щеке и погладила подбородок. Потом взяла в губы сочный перезревший плод, пригнула мою голову к себе и выдохнула – "На, попей!" Мы выцедили влажную пряную мякоть вместе. Косточка упала, и наши губы встретились. Мир потерял очертания. Сердце от этого прикосновения ухнуло вслед за косточкой в бездну, а звезды рассыпались муравьями по телу.
Мы плыли по эмпиреям, витали под потолком мироздания, удаляясь все дальше от действительности.
Хохочущий рыжий фонарь луны буйствовал над нашими хмельными головами. Летучие мыши, ночные ангелы, благословляя нас, бесшумными призраками носились в лунном свете. За бортом скамейки, обрамляя ее изумрудным прибоем-ожерельем, бушевал сад.
Каравеллой покачивалась ночь, и рассвет уже поджег розовым верхушки ее загадочно шелестящих, глубоко индиговых парусов.
А мы... мы пили абрикосы... пили нежность. Пили друг друга. Корзина пустела.
Звездный час бывает у каждого человека. Хоть раз в жизни. Это был он, наш звездный час.
...снова август. Я сижу в лоджии, ем абрикосы и смотрю на небо. Там ехидно ухмыляется луна и висит холодная колючая звездная сыпь. Улыбка грустной летучей мышью садится на мои губы. Где та девочка? И где тот мальчик, что был с ней? Их нет.
Хотелось бы знать, как там она, на небе. Кто с ней рядом? Кого сегодня она целует? С кем сегодня пьет перезрелые абрикосы моего детства, моей юности? Пьет ли? Если бы знать!
Я благодарен тем последним дням нашего лета. В них было множество мгновений, мыслей, эмоций, людей, выводов, ошибок и упрямых шагов. За каждый счастливый выдох, волнительный вдох, теплый вечер, жаркий полдень, радостную улыбку человека рядом и ни с чем несравнимый грохот сердца, и блеск счастливых глаз, я благодарю тот август!
Небо гаснет, звезда догорает над городом,
и цветет, как полынь, на груди и висках седина,
бес уже не в ребро, и не в пах и не в бороду,
что таскает за лишнюю стопку жена.
И уходят мечты разноцветными вьюгами,
смехом юным апреля, и светом седым декабря,
исчезают друзья дорогие в обнимку с подругами,
и застолья, и песни, и споры ни свет ни заря.
И дрейфуют мечты – межпланетные лайнеры,
от уставших мозгов и пороков сердец
до высоких материй с недетскими тайнами,
от увядших цветов до детей и внучат, наконец.
А Вселенной плевать, - что ей люди с печалями!
Ей не ведома разность – где гроб, где купель,
ждет бесстрастно, когда же отчалим мы
за тридéвять морей и тридéсять земель…
P. S. Вы знаете, абрикосы можно пить! | |
| Автор: | petrosof | | Опубликовано: | 22.01.2014 08:21 | | Просмотров: | 3860 | | Рейтинг: | 0 | | Комментариев: | 0 | | Добавили в Избранное: | 0 |
Ваши комментарииЧтобы оставить комментарий необходимо авторизоваться |
Тихо, тихо ползи,
Улитка, по склону Фудзи,
Вверх, до самых высот!
Кобаяси Исса
 Авторизация Камертон
1
Когда мне будет восемьдесят лет,
то есть когда я не смогу подняться
без посторонней помощи с того
сооруженья наподобье стула,
а говоря иначе, туалет
когда в моем сознанье превратится
в мучительное место для прогулок
вдвоем с сиделкой, внуком или с тем,
кто забредет случайно, спутав номер
квартиры, ибо восемьдесят лет —
приличный срок, чтоб медленно, как мухи,
твои друзья былые передохли,
тем более что смерть — не только факт
простой биологической кончины,
так вот, когда, угрюмый и больной,
с отвисшей нижнею губой
(да, непременно нижней и отвисшей),
в легчайших завитках из-под рубанка
на хлипком кривошипе головы
(хоть обработка этого устройства
приема информации в моем
опять же в этом тягостном устройстве
всегда ассоциировалась с
махательным движеньем дровосека),
я так смогу на циферблат часов,
густеющих под наведенным взглядом,
смотреть, что каждый зреющий щелчок
в старательном и твердом механизме
корпускулярных, чистых шестеренок
способен будет в углубленьях меж
старательно покусывающих
травинку бледной временной оси
зубцов и зубчиков
предполагать наличье,
о, сколь угодно длинного пути
в пространстве между двух отвесных пиков
по наугад провисшему шпагату
для акробата или для канате..
канатопроходимца с длинной палкой,
в легчайших завитках из-под рубанка
на хлипком кривошипе головы,
вот уж тогда смогу я, дребезжа
безвольной чайной ложечкой в стакане,
как будто иллюстрируя процесс
рождения галактик или же
развития по некоей спирали,
хотя она не будет восходить,
но медленно завинчиваться в
темнеющее донышко сосуда
с насильно выдавленным солнышком на нем,
если, конечно, к этим временам
не осенят стеклянного сеченья
блаженным знаком качества, тогда
займусь я самым пошлым и почетным
занятием, и медленная дробь
в сознании моем зашевелится
(так в школе мы старательно сливали
нагревшуюся жидкость из сосуда
и вычисляли коэффициент,
и действие вершилось на глазах,
полезность и тепло отождествлялись).
И, проведя неровную черту,
я ужаснусь той пыли на предметах
в числителе, когда душевный пыл
так широко и длинно растечется,
заполнив основанье отношенья
последнего к тому, что быть должно
и по другим соображеньям первым.
2
Итак, я буду думать о весах,
то задирая голову, как мальчик,
пустивший змея, то взирая вниз,
облокотись на край, как на карниз,
вернее, эта чаша, что внизу,
и будет, в общем, старческим балконом,
где буду я не то чтоб заключенным,
но все-таки как в стойло заключен,
и как она, вернее, о, как он
прямолинейно, с небольшим наклоном,
растущим сообразно приближенью
громадного и злого коромысла,
как будто к смыслу этого движенья,
к отвесной линии, опять же для того (!)
и предусмотренной,'чтобы весы не лгали,
а говоря по-нашему, чтоб чаша
и пролетала без задержки вверх,
так он и будет, как какой-то перст,
взлетать все выше, выше
до тех пор,
пока совсем внизу не очутится
и превратится в полюс или как
в знак противоположного заряда
все то, что где-то и могло случиться,
но для чего уже совсем не надо
подкладывать ни жару, ни души,
ни дергать змея за пустую нитку,
поскольку нитка совпадет с отвесом,
как мы договорились, и, конечно,
все это будет называться смертью…
3
Но прежде чем…
|
|
