Еще очень рано. Я сижу у окна в промерзшем за ночь и почти пустом трамвае, подняв воротник и уткнувшись носом в шарф, боясь пошевелиться, чтоб не растерять остатки тепла. На очередной остановке всходит румяная от мороза дородная тетка и, оглядевшись по сторонам, плывет в мою сторону, прочно пришвартовывается к спинке моего сиденья и начинает пристально меня разглядывать. Возникает диалог.
- Мог бы и уступить место женщине, невежа! – осуждающе молчит она.
- Но ведь вокруг полно свободных мест! – возмущенно молчу в ответ.
Наконец молчание становится оглушительным, во мне начинает закипать раздражение, но трамвай подходит к нужной остановке, и я поднимаюсь. Стремительно плюхнувшись на оставленное мной сиденье, тетка начинает энергично елозить по нему задом. Лицо у нее разочарованно вытягивается, и она гневно выпаливает мне вдогонку – Тоже мне мужчина! Даже место не согрел! Через закрывающуюся дверь я успеваю увидеть уничтожающую, презрительную гримасу на ее лице, трамвай уходит, и я остаюсь на тротуаре с ощущением собственной никчемности.
Правильно говорят, что из трамвая выходят, как из жизни. Помнят тебя лишь те, кому ты наступил на ногу или уступил место. Поразмыслив, я не стал обижаться на мою случайную, жаждущую тепла, попутчицу. Место, которое уступаешь ближнему, и в самом деле должно быть согрето твоим теплом.
Спать, рождественский гусь,
отвернувшись к стене,
с темнотой на спине,
разжигая, как искорки бус,
свой хрусталик во сне.
Ни волхвов, ни осла,
ни звезды, ни пурги,
что младенца от смерти спасла,
расходясь, как круги
от удара весла.
Расходясь будто нимб
в шумной чаще лесной
к белым платьицам нимф,
и зимой, и весной
разрезать белизной
ленты вздувшихся лимф
за больничной стеной.
Спи, рождественский гусь.
Засыпай поскорей.
Сновидений не трусь
между двух батарей,
между яблок и слив
два крыла расстелив,
головой в сельдерей.
Это песня сверчка
в красном плинтусе тут,
словно пенье большого смычка,
ибо звуки растут,
как сверканье зрачка
сквозь большой институт.
"Спать, рождественский гусь,
потому что боюсь
клюва - возле стены
в облаках простыни,
рядом с плинтусом тут,
где рулады растут,
где я громко пою
эту песню мою".
Нимб пускает круги
наподобье пурги,
друг за другом вослед
за две тысячи лет,
достигая ума,
как двойная зима:
вроде зимних долин
край, где царь - инсулин.
Здесь, в палате шестой,
встав на страшный постой
в белом царстве спрятанных лиц,
ночь белеет ключом
пополам с главврачом
ужас тел от больниц,
облаков - от глазниц,
насекомых - от птиц.
январь 1964
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
