«Поэт, как альбатрос, отважно, без усилья
пока он - в небесах, витает в бурной мгле,
но исполинские, невидимые крылья
в толпе ему ходить мешают по земле»
- Ш. Бодлер
«Идет по пустыне и грохот, и гром,
бежало стадо бизоново.
Старший бизон бежал с хвостом,
младший бежал без оного...»
- В. Маяковский
«Быть может, прежде губ уже родился шепот» - такова эстетика одного из моих верховных учителей-предтеч Осипа Мандельштама. Поэзия настолько естественна, самодостаточна и необходима, что родилась впредь человека. До его отделения от стаи. Раньше самых ранних богов. Раньше совести. А первый стих появился вместе с молодым (младшим) поэтом. По этому же поводу. По эдикту его души - отделиться, но стать ближе.
Писательство – опыт, а не разговоры, кровь, а не чернила, призвание, а не членство, наитие, а не график. Творчество – интуитивно, эго - непостижимо, надежда – эфемерна, случай – капризен, опыт – тяжек, будущее - лживо, душа – неподотчетна, мнение – деспотично, жизнь – смертна, поэзия – молитва.
Научиться писать стихи нельзя. Как нельзя оценить чувство, которое всегда богаче мысли. Стих - гласная исповедь и ослепительная тайна, укрытая Творцом в глубине внутреннего кармана грешной творческой души. Не открытая, (не дай Бог!), но сочиненная. Да, поэт – отшельник, ясновидец и пророк, слагающий заповеди. А, заодно, - ремесленник и торговец, сдающий напрокат слова. Да, поэту верить нельзя, - он вкрадчивый экзекутор и ликующий мизантроп, талантливый иезуит и романтик-снизу-крантик, гениальный мифоложец и великий провокатор. Но нельзя не верить его стихам. Они - поначалу - стыд, но такой, который, со временем, станет его/вашей гордостью. Они – горькое откровение, сладостное кощунство, счастливое заблуждение, срамная некомфортная истина, - не познав их, можно повеситься от тоски и отчаяния.
«Нежность существует без причин, как небо и стихи», – поет группа «ДДТ». Так и есть - у стихов нет причины. Они рождаются, как ощущение, как сбитое дыхание, асинхронное мысли, которая старше и длиннее этого дыхания. Мучительно или подспудно, судорогами слез или невесомо, вырываясь из души, они падают на бумагу, словно искры из костра, как волна цунами, что сминает бетонный пирс, как неясный ветерок, шевелящий прядь на виске и ласково лижущий щеку.
Веским, ярким словом можно размозжить сердце и засветить фонарь в глазу. Смачной строкой, как жирной солянкой, можно заляпать брюки, репутацию, настроение. Точеная рифма ошеломляет, словно кипяток, выплеснутый на темя. Под напором стихов трещат лифчики, раскисают пиджаки, сотрясаются души. Они – мысль, которая морщит ум, и вещь, заставляющая мерцать воображение. Они - пропасть между мирами и мост, их соединяющий.
А еще стихи - судьба, захлестнутая у тебя на шее.
Даже не выдернутые из ноосферы, еще не записанные, они живут. Магия стихов, их ужас заключены в их самости, своеволии, равнодушии к дифирамбам и непотребе признания своей правоты. В этом нуждается поэт. Особенно только что закончивший книгу. Или просто (просто?!) стихотворение. В очередной раз, отделившись от стаи, он «намного старше, чем был, когда за него принимался» (И. Бродский) Именно поэтому он страстно жаждет разрешить мучительную альтернативу – Я или НИКОГДА? Ибо каждый мерцающий образ, любая дерзкая рифма, наивный кудряво-мальчишеский или вымученный слезливо-демисезонный стих, – есть попытка удостовериться в собственном наличии.
На полярных морях и на южных,
По изгибам зеленых зыбей,
Меж базальтовых скал и жемчужных
Шелестят паруса кораблей.
Быстрокрылых ведут капитаны,
Открыватели новых земель,
Для кого не страшны ураганы,
Кто изведал мальстремы и мель,
Чья не пылью затерянных хартий, —
Солью моря пропитана грудь,
Кто иглой на разорванной карте
Отмечает свой дерзостный путь
И, взойдя на трепещущий мостик,
Вспоминает покинутый порт,
Отряхая ударами трости
Клочья пены с высоких ботфорт,
Или, бунт на борту обнаружив,
Из-за пояса рвет пистолет,
Так что сыпется золото с кружев,
С розоватых брабантских манжет.
Пусть безумствует море и хлещет,
Гребни волн поднялись в небеса,
Ни один пред грозой не трепещет,
Ни один не свернет паруса.
Разве трусам даны эти руки,
Этот острый, уверенный взгляд
Что умеет на вражьи фелуки
Неожиданно бросить фрегат,
Меткой пулей, острогой железной
Настигать исполинских китов
И приметить в ночи многозвездной
Охранительный свет маяков?
II
Вы все, паладины Зеленого Храма,
Над пасмурным морем следившие румб,
Гонзальво и Кук, Лаперуз и де-Гама,
Мечтатель и царь, генуэзец Колумб!
Ганнон Карфагенянин, князь Сенегамбий,
Синдбад-Мореход и могучий Улисс,
О ваших победах гремят в дифирамбе
Седые валы, набегая на мыс!
А вы, королевские псы, флибустьеры,
Хранившие золото в темном порту,
Скитальцы арабы, искатели веры
И первые люди на первом плоту!
И все, кто дерзает, кто хочет, кто ищет,
Кому опостылели страны отцов,
Кто дерзко хохочет, насмешливо свищет,
Внимая заветам седых мудрецов!
Как странно, как сладко входить в ваши грезы,
Заветные ваши шептать имена,
И вдруг догадаться, какие наркозы
Когда-то рождала для вас глубина!
И кажется — в мире, как прежде, есть страны,
Куда не ступала людская нога,
Где в солнечных рощах живут великаны
И светят в прозрачной воде жемчуга.
С деревьев стекают душистые смолы,
Узорные листья лепечут: «Скорей,
Здесь реют червонного золота пчелы,
Здесь розы краснее, чем пурпур царей!»
И карлики с птицами спорят за гнезда,
И нежен у девушек профиль лица…
Как будто не все пересчитаны звезды,
Как будто наш мир не открыт до конца!
III
Только глянет сквозь утесы
Королевский старый форт,
Как веселые матросы
Поспешат в знакомый порт.
Там, хватив в таверне сидру,
Речь ведет болтливый дед,
Что сразить морскую гидру
Может черный арбалет.
Темнокожие мулатки
И гадают, и поют,
И несется запах сладкий
От готовящихся блюд.
А в заплеванных тавернах
От заката до утра
Мечут ряд колод неверных
Завитые шулера.
Хорошо по докам порта
И слоняться, и лежать,
И с солдатами из форта
Ночью драки затевать.
Иль у знатных иностранок
Дерзко выклянчить два су,
Продавать им обезьянок
С медным обручем в носу.
А потом бледнеть от злости,
Амулет зажать в полу,
Всё проигрывая в кости
На затоптанном полу.
Но смолкает зов дурмана,
Пьяных слов бессвязный лет,
Только рупор капитана
Их к отплытью призовет.
IV
Но в мире есть иные области,
Луной мучительной томимы.
Для высшей силы, высшей доблести
Они навек недостижимы.
Там волны с блесками и всплесками
Непрекращаемого танца,
И там летит скачками резкими
Корабль Летучего Голландца.
Ни риф, ни мель ему не встретятся,
Но, знак печали и несчастий,
Огни святого Эльма светятся,
Усеяв борт его и снасти.
Сам капитан, скользя над бездною,
За шляпу держится рукою,
Окровавленной, но железною.
В штурвал вцепляется — другою.
Как смерть, бледны его товарищи,
У всех одна и та же дума.
Так смотрят трупы на пожарище,
Невыразимо и угрюмо.
И если в час прозрачный, утренний
Пловцы в морях его встречали,
Их вечно мучил голос внутренний
Слепым предвестием печали.
Ватаге буйной и воинственной
Так много сложено историй,
Но всех страшней и всех таинственней
Для смелых пенителей моря —
О том, что где-то есть окраина —
Туда, за тропик Козерога!—
Где капитана с ликом Каина
Легла ужасная дорога.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
