Ритуальный автобус тяжело трясся на ухабистой дороге. Чем ближе к Майке, тем сильнее были рывки и удары. Я смотрела на широкий как лодка гроб, на бабушку в нём, и не могла поверить в происходящее. Большое тело моей леди, одетое в шёлковый муаровый костюм, вздрагивало и колебалось как живое. Напротив меня, с другой стороны гроба, сидел старший сын бабушки, известный московский врач. Время от времени я поднимала на него глаза в идиотской надежде: «Ну, дядя Андрей, ну ты же видишь. Ведь это ошибка. Ну не может она быть мёртвой, ведь вон как дрожит! Ну, скажи, что она жива!» Но он молчал. Моя бабушка действительно была мертва.
Автобус, переваливаясь, заполз на кладбище и остановился на центральной аллее. Мы вышли в серый дождь и безнадёжную зябкость холодной уральской весны. Я плохо помню подробности – кто, что, как. Память стерла. Остались только ощущения разрушающегося мира, бессилия перед катастрофой и полного одиночества. Из всех событий на кладбище в глазах до сих пор стоит только слеза, вдруг тихо набрякшая и медленно поползшая по щеке моего отца. Да ещё пионеры из бабушкиной школы, торопливо огибающие холодные лужи по дороге назад к автобусу.
Выпадения памяти начались ранним утром того дня, когда с коротким стуком, не дожидаясь ответа, в дверь холодных ростовских сеней вошла почтальонка. Обычная, с сумкой. Она назвала мою фамилию, я, продолжая чистить зубы, энергично кивнула, да мол, не ошиблись. «Телеграмма вам». Увидев нетерпеливо и радостно протянутую руку, взрослая женщина тут же поняла, что я ещё не научилась бояться известий и попыталась смягчить удар: «Ой, только очень плохая». Забыв зубную щётку во рту, мокрыми руками я открыла белый, сложенный поперёк бланк. Беспомощными, щурящимися без очков глазами прочла: «Бабушка умерла. Похороны такого-то».
А «такое-то» начиналось уже завтра утром. Успеть можно было только самолётом. Денег, конечно, не было, их не было никогда. Да и не могло их быть у молодых, вечно бесприютных, перебирающихся с одной съёмной квартиры на другую, «сукиных детей» - меня и мужа. Мишка сказал: «Ты лети, а мне что там делать? Я её плохо знал». Началась гонка, касса взаимопомощи, утряска на работе, билеты, погода, пересадки. Не лететь я просто не могла, этого даже в голове не было, не лететь.
- Ведь ты приедешь меня хоронить? Дай слово, что приедешь!
так часто спрашивала меня бабушка, прижимая к своему мягкому, большому, душистому телу, обволакивая меня этим объятием и очень родным, лёгким ароматом «Красной Москвы». Я растворялась в её любви, у меня от счастья кружилась голова. Никогда и ни с кем не испытывала я такого чувства защищённости, как с ней. Эта защищённость была её любовь, в которую я верила на зверином, животном уровне.
- Вот попробуй только не приехать, пёс такая!
Почему-то ей было очень важно именно посмертное подтверждение её значимости для меня.
Два аэропорта, железнодорожный вокзал Оренбурга, поезд до Орска. Успеваю.
Дождливой ночью таксист подвёз меня к огромному дому сталинской постройки. В чёрном безмолвии боковой стены только одно окно светилось каким-то болезненно- оранжевым приглушённым светом. Я даже не сразу поняла этого знака беды, не сразу до меня дошло, что это окно бабушкиной квартиры.
Там уже были все – четыре её сына, два из них, мой отец и дядя Борис с жёнами, бабушкины сёстры - тётя Кланя из Колосово, и тётя Нюра с дочерью Ритой со станции Катуар и их приёмный брат Ваня Говорков. Поздоровались, повосклицали тихонько, поохали, что, слава Богу, успела, подтолкнули к гробу. Он стоял на двух табуретках, посреди комнаты, вместо круглого обеденного стола. Между табуретками - ведро с известью. Как сказала мне баба Тося, что бы сырость впитывать. Не бойся, говорили мне, это же твоя бабушка.
Бабушка лежала, как спала, только веки и губы её казались сомкнутыми больше, чем всегда. И большое тело, как бы приспособившись к лодке гроба, выглядело шире и площе. Всё что хранилось в её «смертном чемодане», собираемом долгие годы, было теперь на ней.
- Ты помнишь, где стоит мой «смертный чемодан»?
Бабушка, пыхтя доставала с тёмного шкафа коричневый потёртой кожи чемоданчик.
- Смотри, ты должна всё знать и одеть меня во всё из него.
С полной серьёзностью, и не без удовольствия, начинался ею, перебор и оценка вещей.
- Тапочки, плоские, так надо что бы без каблука. Видишь, какие красивые? Натуральные. И выстрочены как.
По аккуратным коричневым тапочкам действительно гуляли, извиваясь, цветные фигурные швы.
- Бельё всё новое, нестиранное. Старое нехорошо. Шарф белый обязательно мне на голову, без него нельзя. Ну чего смотришь? Голова обязательно должна быть покрыта.
С неловкостью и тоской, я рассматривала содержимое чемодана, руки машинально гладили скользкие тапки, перебирали шероховатые кружева подзора голубенькой комбинации, пальцы пробовали серебряные жёсткие дорожки, бегущие по шарфику.
Разговор угнетал меня. О смерти думать не хотелось, да и не верилось как-то, что бабушка может умереть.
- Да помню я, помню. Ну, вот почему ты такие хорошие вещи не носишь! Ведь в этом костюме ты со мной и дедом в оперу ходила, на киевлян. Дед же к нему ещё французские лаковые туфли купил. Зачем спрятала? Не хочу о твоей смерти думать!
- А ты и не думай, просто знай, где чемодан лежит, вот всем и скажешь. А абы что откладывать на такой случай нельзя. Меня же весь город знает. Многие придут прощаться. Я должна быть как всегда.
Увидев, что от тоски и неловкости, я начинаю злиться, бабушка подмигивает, и говорит
- Ну, что ты, в самом деле! Я ж не «стара барыня на вате, и подкладка на меху», а учительница.
От «старой барыни» я, представляя, всегда хихикала.
Разговор сворачивается, чемодан лезет на шкаф, под суровую льняную салфетку.
Не успела я ничего никому сказать, всё без меня справили, всё без меня нашли. И лежит моя прекрасная леди в, муарового шелка, лиловом костюме. В белом широком шарфе, непривычно убирающем родное лицо. Безжалостность и подробности последнего ложа, запорошены лёгким кружевом тюля. Всё как хотела. Всё достойно, сдержанно, красиво.
А с утра пошли люди. Их было так много, что начали гнуться полы. Никто не уходил, накапливались, пока дедушка не попросил ждать на улице или в подъезде, чтобы могли попрощаться ещё и ещё приходившие. Сквозь оцепенение и отрешённость я услышала тихие слова одной из бабушкиных знакомых-коллег: «Весельчак наш ушёл». В мужском роде о женщине. И так много этим было сказано. Это был высший балл. Сложный экзамен под названием жизнь бабушка сдала на «пятёрку».
Так гранит покрывается наледью,
и стоят на земле холода, -
этот город, покрывшийся памятью,
я покинуть хочу навсегда.
Будет теплое пиво вокзальное,
будет облако над головой,
будет музыка очень печальная -
я навеки прощаюсь с тобой.
Больше неба, тепла, человечности.
Больше черного горя, поэт.
Ни к чему разговоры о вечности,
а точнее, о том, чего нет.
Это было над Камой крылатою,
сине-черною, именно там,
где беззубую песню бесплатную
пушкинистам кричал Мандельштам.
Уркаган, разбушлатившись, в тамбуре
выбивает окно кулаком
(как Григорьев, гуляющий в таборе)
и на стеклах стоит босиком.
Долго по полу кровь разливается.
Долго капает кровь с кулака.
А в отверстие небо врывается,
и лежат на башке облака.
Я родился - доселе не верится -
в лабиринте фабричных дворов
в той стране голубиной, что делится
тыщу лет на ментов и воров.
Потому уменьшительных суффиксов
не люблю, и когда постучат
и попросят с улыбкою уксуса,
я исполню желанье ребят.
Отвращенье домашние кофточки,
полки книжные, фото отца
вызывают у тех, кто, на корточки
сев, умеет сидеть до конца.
Свалка памяти: разное, разное.
Как сказал тот, кто умер уже,
безобразное - это прекрасное,
что не может вместиться в душе.
Слишком много всего не вмещается.
На вокзале стоят поезда -
ну, пора. Мальчик с мамой прощается.
Знать, забрили болезного. "Да
ты пиши хоть, сынуль, мы волнуемся".
На прощанье страшнее рассвет,
чем закат. Ну, давай поцелуемся!
Больше черного горя, поэт.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
