Миры моей бабушки (Гл.2. Мир праздника. Приезды бабушки.)
Глава 2. МИР ПРАЗДНИКА. ( Приезды бабушки)
Самым главным человеком в моей жизни была мама моего отца. Главной, бабушка была не по рангу, а по той любви, которой одарила меня. По качествам её личности, качествам, до которых я всю жизнь тянусь и не дотягиваю, по тому неиссякающему любопытству к жизни, которое ушло вместе с ней. И было в ней ещё так много других достоинств, что перечислять не имеет смысла, а лучше попытаться просто рассказать. Я попробую.
У меня были прекрасные родители. Папа до сих пор со мной. Но и отец, и мама были такими молодыми во времена моего детства, такими занятыми, с таким количеством собственных интересов, что на меня у них не всегда хватало времени. Было много установок, что - можно, что - нельзя, что хорошо, что плохо, но, в основном я росла как репей в огороде, одновременно колючий и грустный. Цельности в моём характере не было, противоречия раздирали душу, копились, превращаясь в проблемы. Что с этими проблемами делать я не знала, поэтому всё время чувствовала себя плохой. Немного спасало положение моё легкомыслие, увлёкшись чем-нибудь, я забывала о прошлых проступках и «начинала с чистого листа».
И вот в «этот сумбур вместо музыки», в этот «винегрет со многими неизвестными», тёплым, душистым бризом влетала бабушка. И начинала любить. Если у чувств бывают размеры, то её любовь была безразмерной.
Если по правде, это она решила и самое начало моей судьбы, сказав горячо любимому сыну: «Нагулял - женись». Думаю, папа и так бы женился на моей сероглазой североуральской, полной сдержанности и достоинства, маме. Но безусловное бабушкино понятие долга сделало его решение уверенным и быстрым, и превратило меня в законную обладательницу «полной семьи».
Бабушка всегда приезжала к нам как праздник. С её приездом начиналось настоящее безоговорочное счастье. Считая дни до её появления, я подпрыгивала и ёрзала от нетерпения, изводя родителей бесконечными «Ну когда? Скоро уже? А сколько ещё дней осталась?», «А поезд уже пришёл?», «А она уже в автобусе?» Остановиться не получалось. С самого утра не отходя от окна, я вглядывалась в дорожку, что бы, не пропустить начало праздника бабушкиного приезда.
И наконец – бабушка с маленьким чемоданом и огромными пакетами, свёртками, кульками и кулёчками идёт по дорожке к нашему дому. Взвизгнув и задохнувшись от прихлынувшей в голову крови, я несусь, не думая о ногах и ступеньках. Сзади торопливо спускается папа, что бы помочь донести багаж. Я уже не вижу и не помню никого вокруг, суюсь к бабушке, пытаюсь обнять, мешаю папе. «Да, погоди, погоди, заполошная. Не взлягивай! Давай до жилья дойдём». Все вещи уже у папы. Скорее, скорее домой, что бы можно было вылить всю свою неутолённую нежность, радость обладания самой прекрасной бабушкой на свете.
Наскоро приведя себя в домашний порядок, перецеловав и переобнимав всех троих, моя прекрасная леди начинает процедуру даров. Это целый ритуал с поиском, опасениями что «неужели дома забыла, вот дура старая!», с радостным нахождением пропавшего, с волнениями «подойдёт не подойдёт», «понравится, не понравится». Бабушка вся красная, шея пятнами, пот течёт струйками, глаза блестят, волосы падают на лоб и нервной рукой отметаются на висок, время от времени бабушка громко отдувается, спуская пары. Я волнуюсь, очень хочется, что бы подарки понравились маме с папой.
«Вот, Руфа, я подумала, что у тебя нет нарядного платья. Смотри, крепдешин. Как тебе? Хорошее? Нравится? А цвет, ничего что зелёный! Правда? Уф. Слава Богу».
Это платье, редкого тогда однотонья и фасона, все в плоечках, складочках, с длинным рядом малюсеньких выпуклых пуговок, обтянутых той же материей, с «плечиками», с узенькой талией и поясочком, долго ещё лежало в шкафу. Уже безнадёжно вышедшее из моды, оно всё равно привлекало меня своими фактурой и цветом травянисто-зелёным в тёплое. Я иногда доставала его и, примеряя, надеялась, что уже в пору. Потом, с переездами платьишко потерялось.
Не помню, что дарилось папе, но его мама всегда знала, чего не хватает у молодых.
Ну и самое главное – большой батонообразный пакет из московского «Детского Мира». Трясущимися от нетерпения и предвкушения сюрприза руками, бабуля достаёт зелёный (а через пару лет синий) плюшевый «капюшончик» (писк детской моды пятидесятых годов), на кокетке, с колпачком, рукав в манжетик, коротенький, ладненький, куколка – не пальтишко. Счастье зашкаливает. К капюшону торжественно прилагается беленькая кроличья шапочка уральского противоморозного фасона «шлем с ушами», у шапки на концах длинных ушей и на макушке чудесные «бумбоны». «Бумбоны!», в восторге визжу я, «Беленькие!», сую эти «бумбоны» себе в лицо, а они ещё и такие пушистые. Задыхаюсь. Вот знает бабушка, что купить!
Мама рада за меня, но цвет шапочки её настораживает. «Да Ирке это на два дня, на третий станет серой». Я немного сникаю, мама права, - я неряха. Мне очень стыдно перед бабушкой. При таком градусе чувств, от счастья до горя - полшага. В горле начинает что-то кривиться, ломаться и давить, сейчас разревусь. Но я забыла, что в нашей квартирке чудо! Большая рыхлая фея прижимает мою голову к своему тёплому боку, мой не успевший начаться рёв, волшебным образом трансформируется в лёгкое поскуливание, из бабушкиного бока, как от кошки идёт благодать и покой. Я успокаиваюсь, только изредка шмыгаю носом. Инцидент исчерпан. Бабушка, внутри себя принимает решение - помогать мне, следить за чистотой шапки, и, в случае загрязнения, быстро самой стирать её. Ей ведь надо доказать маме, что и подарок очень хороший и я, при умелом направлении, тоже чего-то стою.
Наступает черёд самых лёгких пакетов и кульков. Хочется открыть все сразу, т.к. по запаху догадываюсь, что в них – вкусное. Одно за другим извлекаются московские ванильные овальные сухарики кубышки, вязанки соломки, пачки новомодных кукурузных палочек и хлопьев, мелкие сушки, овальные баранки, маковые бублики, овсяное печенье, малюсенькие прянички, мармеладки, монпасьешки (лампасейки по дворовому). Как она всё это довезла! Сколько очередей в столице выстояла, что бы всё это, начиная с капюшончика и заканчивая леденцами, купить, уложившись во время между двумя поездами? Прихожу к немедленному выводу: моя бабушка - богач, щедрый миллионер и волшебница. Купить так много, при этом угадать самое вкусное и самое красивое, затратить кучу денег, умудриться довезти «на перекладных» и, без ума от счастья дарить это нам. Конечно богач, волшебница и неземное существо, кто ж ещё!
Меня опять раздирают противоречивые желания, - с одной стороны хочется влепиться в бабушку и не отпускать её от себя, потому что я знаю, что дары не самое главное, главное начнётся, когда поуляжется суматоха встречи. Главное - это мы с ней одним миром, и так нам хорошо. А с другой стороны, хочется одеть всё новое, набить карманы и руки вкусным и рвануть на улицу.
На дворе давно уже болтается Наташка, знающая о приезде моей прекрасной леди. Из окна первого этажа, воровливо отодвигая занавеску, поглядывает не вышла ли я, Санька. Подтягиваются и держатся поблизости другие отряды бойцов невидимого фронта. Разве я могу их разочаровать! Разве не мне Натаха, после приезда своего отца из московской командировки тащила козинаки, ореховую халву, клюкву в сахаре, красивую глянцевую коробочку от невиданных, на наших югах, сигарет? А Саня разве не мне, после отъезда каких-то восточных полу-родственников, снял с головы и подарил тюбетейку из редких плетённых кружев? А Ирка с Лёкой не сожрали втихую, доставшуюся им от волжских гостей воблу, а честь по чести разделили её с нами, мне достался рваный кусок вишнёвой с золотинкой спинки, как же было вкусно!
Родители и бабушка, видя мои метания, разрешают нарядиться, забиться вкусным до отказа (только не в карманы!) и нестись на улицу. «Она и так уж от радости ничего не соображает» - резюмирует папа, «Пусть проветрится».
В очередной раз, забыв о ногах и ступеньках, я выскакиваю из подъезда. Мой внешний вид пока всем по барабану, глаза друзей неотрывно глядят на кучу пакетов. Мы располагаемся на плавно выгнутой лавочке под ленкоранской акацией (мимозой, по-нашему). Пакеты выложены на сиденье и открыты. Мои друзья заворожено любуются яствами. Потом одновременно лезут и гребут, и едят, и мычат от удовольствия. Я счастлива и горда, сегодня мой день. А сверху, из окна низкого второго этажа смотрит на нашу вакханалию моя бабушка и беззвучно смеётся лицом и колыхающимся огромным бюстом девятого размера. Из-за её большой фигуры, заполняющей почти всё окно нашей кухни, то и дело встревожено и весело выглядывают то папа, то мама. Папа просто ухмыляется от радости, а мама, то улыбается, то выразительно делает фигуры бровями, сигнализируя мне – будь прилична, не зарывайся, не опозорь меня перед мамой твоего отца. Ну и конечно мы убираемся подальше от такого контроля, благо укромных мест навалом.
Наступает черёд моих обновок. Пацанам это, конечно, по-прежнему «по барабану». А вот от девочек я жду признаний. Девочки есть девочки, признания им даются трудно, вещь-то не на них. Но, в конце концов, и капюшончик и шапка-шлем признаются. Мне много не надо, я опять на седьмом небе. Начинается наш привычный гульбарий.
Мы носимся, орём, хохочем, ссоримся, миримся, пачкаемся. То бежим к морю, к химкорпусу, там всегда есть что-то интересное, то на горку к замшелому, широкой баржей вросшему в склон, складу, то вспоминаем про «Старую знакомую», это сосна на склоне, которая очень всем нравится. Бежим наперегонки. Забираемся на удобные, вкусно пахнущие смолой, толстые ветви, рассаживаемся и начинаем разглядывать с высоты, что происходит на нашей Станции. Комментируем вслух, всех очень забавляет, что мы видим всё, а нас не видит никто. В запасе есть ещё речка, лес, пятачок болотца, каптаж, «черкесский» родник. Вот кто богачи то.
Да, с детством нам крупно повезло, но мы же всё воспринимаем как данность. Мы поймём, в какой красоте росли, только взрослыми. И ностальгия, по Станции нашего детства, будет мучить нас всю оставшуюся жизнь. Мы всё время будем пытаться вернуться в неё, в ту - бывшую. И, растерянными глазами, будем выискивать, высматривать, где же оно, наше детство? И только дубы, в своей неизменности, будут откликаться на наши сны наяву.
Время в гульках летит как самолёт. Ничего необычного, такая вольница каждый день. К ужину по домам возвращаемся полностью опустошёнными, охрипшими от нескончаемого ора, с промёрзшими ледяными попами. Сил смеяться или просто говорить, ни у кого нет. Скомкано, не глядя, торопливо кивнув, редеющему воинству, расползаемся мы по коттеджам и этажам наших небольших домиков.
Я появляюсь в тёмной малюсенькой прихожей с привычным чувством вины - «Опять наносилась до одури». Новая шапочка сбита наперекосяк, глаза «севшие», влажные выбившиеся волосы всклочены, все пуговицы и тесёмки издёрганны. Морда у меня помидорного цвета, мокрая от пота, в серых полосках от пыли, ноги заплетаются от усталости. Первой мой приход чувствует бабушка и спешит в прихожую. Увидев «милое дитя», делает большие глаза, начинает покачивать головой и прицокивать языком. Глаза её откровенно смеются, грудь тихонько подрагивает: «Пришла, гулёна!» Папа опять, как лошадь высовывается своим лицом над плечом бабушки, близоруко изучает меня пять секунд, и говорит: «О! Явление».
Мне помогают раздеться и, уберегая от глаз мамы, ведут в дальнюю комнату, теперь нашу с бабушкой. Там добрая фея приводит меня в быстрый порядок с помощью расчёски и влажного носового платка, потом делает какой-то факирский пас руками и передо мной возникает чудесный новый фланелевый халатик, плотненький и «в рисуночек». Откуда взялся, ведь вроде все подарки бабушка распотрошила? Вот в нём, уже не имеющая сил на восторги, я появляюсь пред мамины очи.
Мама сажает нас ужинать. А потом мне пора спать.
В малюсенькой узкой спаленке, с окном на гору темно и тепло. Склон горки Дооб за стёклами, живёт своей таинственной ночной жизнью. С него приходят порывы ветра, тёмные, беспокойные метания крон деревьев похожие на беззвучный скандал, шакалий вой, напоминающий то детский плач, то бабью кричащую боль. Но мне хорошо и очень надёжно! В большой комнате продолжается тихий, умиротворяющий меня разговор, бабушка рассказывает свои дорожные приключения – как ехала, что видела, каких людей узнала, что ела. Фырканье, сдержанные смешочки, шепотки. Так уютно всё это звучит. И в темноте я ещё долго ворочаюсь, поджимаю под себя ноги, расслабленно улыбаюсь, даже слегка хмыкаю…
Тихо ступая и сдерживая шумное дыхание, ко мне подходит бабушка, наклоняется и опирается рукой на Мишку, нашу кошку, пробравшуюся ко мне в кровать. Мишка мявкает, бабушка ойкает, кричит «Пёс такой!» и пытается наподдать, удирающей кошке. Я хохочу из последних сил. В комнату, не попадая очками в глаза, суётся папа, за ним испуганная мама в ночной рубашке. Всё выясняется, все успокаиваются, все засыпают. Вот всегда бы так весело и содержательно жить. Как бы так сделать, что бы бабушка никуда не уезжала?
Царь Дакии,
Господень бич,
Аттила, -
Предшественник Железного Хромца,
Рождённого седым,
С кровавым сгустком
В ладони детской, -
Поводырь убийц,
Кормивший смертью с острия меча
Растерзанный и падший мир,
Работник,
Оравший твердь копьём,
Дикарь,
С петель сорвавший дверь Европы, -
Был уродец.
Большеголовый,
Щуплый, как дитя,
Он походил на карлика –
И копоть
Изрубленной мечами смуглоты
На шишковатом лбу его лежала.
Жёг взгляд его, как греческий огонь,
Рыжели волосы его, как ворох
Изломанных орлиных перьев.
Мир
В его ладони детской был, как птица,
Как воробей,
Которого вольна,
Играя, задушить рука ребёнка.
Водоворот его орды крутил
Тьму человечьих щеп,
Всю сволочь мира:
Германец – увалень,
Проныра – беглый раб,
Грек-ренегат, порочный и лукавый,
Косой монгол и вороватый скиф
Кладь громоздили на его телеги.
Костры шипели.
Женщины бранились.
В навозе дети пачкали зады.
Ослы рыдали.
На горбах верблюжьих,
Бродя, скикасало в бурдюках вино.
Косматые лошадки в тороках
Едва тащили, оступаясь, всю
Монастырей разграбленную святость.
Вонючий мул в очёсках гривы нёс
Бесценные закладки папских библий,
И по пути колол ему бока
Украденным клейнодом –
Царским скиптром
Хромой дикарь,
Свою дурную хворь
Одетым в рубища патрицианкам
Даривший снисходительно...
Орда
Шла в золоте,
На кладах почивала!
Один Аттила – голову во сне
Покоил на простой луке сидельной,
Был целомудр,
Пил только воду,
Ел
Отвар ячменный в деревянной чаше.
Он лишь один – диковинный урод –
Не понимал, как хмель врачует сердце,
Как мучит женская любовь,
Как страсть
Сухим морозом тело сотрясает.
Косматый волхв славянский говорил,
Что глядя в зеркало меча, -
Аттила
Провидит будущее,
Тайный смысл
Безмерного течения на Запад
Азийских толп...
И впрямь, Аттила знал
Свою судьбу – водителя народов.
Зажавший плоть в железном кулаке,
В поту ходивший с лейкою кровавой
Над пажитью костей и черепов,
Садовник бед, он жил для урожая,
Собрать который внукам суждено!
Кто знает – где Аттила повстречал
Прелестную парфянскую царевну?
Неведомо!
Кто знает – какова
Она была?
Бог весть.
Но посетило
Аттилу чувство,
И свила любовь
Своё гнездо в его дремучем сердце.
В бревенчатом дубовом терему
Играли свадьбу.
На столах дубовых
Дымилась снедь.
Дубовых скамей ряд
Под грузом ляжек каменных ломился.
Пыланьем факелов,
Мерцаньем плошек
Был озарён тот сумрачный чертог.
Свет ударял в сарматские щиты,
Блуждал в мечах, перекрестивших стены,
Лизал ножи...
Кабанья голова,
На пир ощерясь мёртвыми клыками,
Венчала стол,
И голуби в меду
Дразнили нежностью неизречённой!
Уже скамейки рушились,
Уже
Ребрастый пёс,
Пинаемый ногами,
Лизал блевоту с деревянных ртов
Давно бесчувственных, как брёвна, пьяниц.
Сброд пировал.
Тут колотил шута
Воловьей костью варвар низколобый,
Там хохотал, зажмурив очи, гунн,
Багроволикий и рыжебородый,
Блаженно запустивший пятерню
В копну волос свалявшихся и вшивых.
Звучала брань.
Гудели днища бубнов,
Стонали домбры.
Детским альтом пел
Седой кастрат, бежавший из капеллы.
И длился пир...
А над бесчинством пира,
Над дикой свадьбой,
Очумев в дыму,
Меж закопчённых стен чертога
Летал, на цепь посаженный, орёл –
Полуслепой, встревоженный, тяжёлый.
Он факелы горящие сшибал
Отяжелевшими в плену крылами,
И в лужах гасли уголья, шипя,
И бражников огарки обжигали,
И сброд рычал,
И тень орлиных крыл,
Как тень беды, носилась по чертогу!..
Средь буйства сборища
На грубом троне
Звездой сиял чудовищный жених.
Впервые в жизни сбросив плащ верблюжий
С широких плеч солдата, - он надел
И бронзовые серьги и железный
Венец царя.
Впервые в жизни он
У смуглой кисти застегнул широкий
Серебряный браслет
И в первый раз
Застёжек золочённые жуки
Его хитон пурпуровый пятнали.
Он кубками вливал в себя вино
И мясо жирное терзал руками.
Был потен лоб его.
С блестящих губ
Вдоль подбородка жир бараний стылый,
Белея, тёк на бороду его.
Как у совы полночной,
Округлились
Его, вином налитые глаза.
Его икота била.
Молотками
Гвоздил его железные виски
Всесильный хмель.
В текучих смерчах – чёрных
И пламенных –
Плыл перед ним чертог.
Сквозь черноту и пламя проступали
В глазах подобья шаткие вещей
И рушились в бездонные провалы.
Хмель клал его плашмя,
Хмель наливал
Железом руки,
Темнотой – глазницы,
Но с каменным упрямством дикаря,
Которым он создал себя,
Которым
В долгих битвах изводил врагов,
Дикарь борол и в этом ратоборстве:
Поверженный,
Он поднимался вновь,
Пил, хохотал, и ел, и сквернословил!
Так веселился он.
Казалось, весь
Он хочет выплеснуть себя, как чашу.
Казалось, что единым духом – всю
Он хочет выпить жизнь свою.
Казалось,
Всю мощь души,
Всю тела чистоту
Аттила хочет расточить в разгуле!
Когда ж, шатаясь,
Весь побагровев,
Весь потрясаем диким вожделеньем,
Ступил Аттила на ночной порог
Невесты сокровенного покоя, -
Не кончив песни, замолчал кастрат,
Утихли домбры,
Смолкли крики пира,
И тот порог посыпали пшеном...
Любовь!
Ты дверь, куда мы все стучим,
Путь в то гнездо, где девять кратких лун
Мы, прислонив колени к подбородку,
Блаженно ощущаем бытие,
Ещё не отягчённое сознаньем!..
Ночь шла.
Как вдруг
Из брачного чертога
К пирующим донёсся женский вопль...
Валя столы,
Гудя пчелиным роем,
Толпою свадьба ринулась туда,
Взломала дверь и замерла у входа:
Мерцал ночник.
У ложа на ковре,
Закинув голову, лежал Аттила.
Он умирал.
Икая и хрипя,
Он скрёб ковёр и поводил ногами,
Как бы отталкивая смерть.
Зрачки
Остеклкневшие свои уставя
На ком-то зримом одному ему,
Он коченел,
Мертвел и ужасался.
И если бы все полчища его,
Звеня мечами, кинулись на помощь
К нему,
И плотно б сдвинули щиты,
И копьями б его загородили, -
Раздвинув копья,
Разведя щиты,
Прошёл бы среди них его противник,
За шиворот поднял бы дикаря,
Поставил бы на страшный поединок
И поборол бы вновь...
Так он лежал,
Весь расточённый,
Весь опустошённый
И двигал шеей,
Как бы удивлён,
Что руки смерти
Крепче рук Аттилы.
Так сердца взрывчатая полнота
Разорвала воловью оболочку –
И он погиб,
И женщина была
В его пути тем камнем, о который
Споткнулась жизнь его на всём скаку!
Мерцал ночник,
И девушка в углу,
Стуча зубами,
Молча содрогалась.
Как спирт и сахар, тёк в окно рассвет,
Кричал петух.
И выпитая чаша
У ног вождя валялась на полу,
И сам он был – как выпитая чаша.
Тогда была отведена река,
Кремнистое и гальчатое русло
Обнажено лопатами, -
И в нём
Была рабами вырыта могила.
Волы в ярмах, украшенных цветами,
Торжественно везли один в другом –
Гроб золотой, серебряный и медный.
И в третьем –
Самом маленьком гробу –
Уродливый,
Немой,
Большеголовый
Покоился невиданный мертвец.
Сыграли тризну, и вождя зарыли.
Разравнивая холм,
Над ним прошли
Бесчисленные полчища азийцев,
Реку вернули в прежнее русло,
Рабов зарезали
И скрылись в степи.
И чёрная
Властительная ночь,
В оправе грубых северных созвездий,
Осела крепким
Угольным пластом,
Крылом совы простёрлась над могилой.
1933, 1940
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
