Миры моей бабушки (Гл.3. Мир утра. Бабушка поёт на кухне)
Бабушка поёт на кухне. Утро. Родители унеслись на работу.
Сначала прислушиваюсь в полудрёме. Совершенно непривычно. Вслух у нас дома никто не пел. Тем более один. Папа с мамой могли подпеть в компании, но очень тихо. Музыкальностью наше семейство было обделено по полной программе. Мне петь очень нравилось, но всегда останавливали, потому - что делала я это строго поперёк мелодии. Мама, человек северных понятий, считала что «нечего позориться», раз не дано, то надо смириться и «не смешить людей».
В кухне продолжается пение, постепенно я начинаю различать музыкальное сопровождение,- шум льющейся воды, посудное погромыхивание, оттопывание бабушкиных ног. Всё вместе это так здорово. Самыми последними в уши начинают просачиваться фразы. Их слова тоже очень необычные.
Бабушкин репертуар состоял из совершенно незнакомых мне песен, частушек и речитативов. Это были песни её детства и юности.
Постепенно я узнала про тяжёлую судьбу «комсомольца Дьякова Петра», которого коварные «кулаки» окатили с головы до ног керосином и подожгли. Меня очень трогал пафос исполнения. Очень энергичные слова были в этой песне
"...Разобраться надо, покалякать,
Нам с тобой собачий депутат.
С солнышком собаке не видаться!
Ну-ка, поворачивай назад!
Замолчала робкая машина.
Тракториста с головы до ног,
Кто- то облил едким керосином,
Чиркнул спичкой, вспыхнул огонёк.
Поле-поле, что ж ты замолчало?
Страшно что ль от жуткого костра?
На заре на утренней не стало
Комсомольца Дьякова Петра..."
Я потом долго пыталась представить себе этого несгибаемого сельского тракториста, просчитывала варианты его спасения, приставала к бабушке с вопросами о том, поплатились ли кулаки за своё зверство. Бабушка легко отмахивалась: «Отвяжись, худая жись, привяжись хорошая!», и на вопрос « А что было дальше?», отделывалась одной из своих любимых присказок: «А что было дале, люди не видали».
И никогда, по легкомыслию и детскому возрасту, мне не приходило в голову, что у настоящих, не песенных кулаков были свои резоны люто ненавидеть "коммунаров".
Узнала я и про то, как
«Молодайка – молода,
Поехала по дрова,
А за нею зайка,-
Молодайка, дай-ка!...»
и что с ней случилось в лесу. Бабушка не догадывалась, что я слушаю очень внимательно, потому что слова люблю больше сладкого, и продолжала с упоением, песенно выкладывать диалоги молодайки с зайкой. Потом, услышав моё исполнение, она очень долго и смущённо уговаривала меня забыть эту песню. А мне наоборот надо было прояснить для себя непонятные моменты отношений персонажей. «Простота хуже воровства» - сказала бабушка и прямым текстом объяснила, что это песня для взрослых и детям её понимать не стоит. Я была несколько разочарована неожиданной скрытностью близкого человека.
Так много было песен, что в голове до сих пор крутится калейдоскоп из обрывков фраз и словечек. Кое-что бабушка никогда не пела сначала и до конца, а просто озвучивала особенно нравящиеся моменты. А что - то не удержала моя память. Был в её песнях персонаж, который бабушкиным голосом сообщал
«Когда Оля вырастешь большой,
Будешь, Оля, ты моей женой,
Буду, Оля, я тебя любить
И подарки часто приносить».
Мою бабушку звали Ольгой, и это наводило меня на размышления. Кажется, тот же персонаж сообщал из кухни
«Отращу я для красы,
Как у Феди дворника усы».
И усы, и имя Федя мне не нравились своей старомодностью. А как выглядит дворник - я не представляла.
Если настроение у певицы было менее лирическое, она переходила на частушки. И тогда я могла услышать о любимом занятии подмосковных «торфушек», в часы их досуга,-
Ох, люблю же я смотреть,
Как торфушки прыгают,
Как пойдут они плясать,
Только титьки дрыгают!
вещь тоже не совсем для детских ушей. Но бабушка всегда пела на кухне в одиночестве и так увлекалась, что забывала о «благодарных слушателях» за стеной.
Очень я любила её речитативы, четкие, проговариваемые очень быстро и внятно. Только что была полная тишина и лишь плеск воды её сопровождающий. И сразу
«Што ты, што ты, што ты, што ты! Я солдат девятой роты, тридцать третьего полка, лапа-дрипа, у-ха-ха!
Или:
«Очень рад, капитан, что я вас увидел! Подпоручик вашей роты мою дочь обидел!».
И-
«Штиблеты прелесть хороши, они ко мне идут, но мне их жалко от души, когда собаки рвут!»
Проскакивал у бабули и несчастный Мальбрук, так и не успевший в свой поход.
"Мальбрук в поход собрался,
Объелся кислых щей.
И тут же обоср...ся,
И умер в тот же день..."
Это была длинная и смешная песенка-речетатив о реальном лице и реальных событиях.
Очень мне нравилось слушать в этой кухонной манере
«Раз прислал мне барин чаю
И велел его сварить,
А я отроду не знаю,
Как проклятый чай варить.
Взял я всё на скору руку,
Чай я высыпал в горшок.
Для приправы перцу, луку
И корицы корешок …».
Проговаривать всё это надо было очень чётко, правильно попадать. Из современного больше всего на эти речитативы похож молодёжный рэп. А если учесть что при исполнении, она всё время ритмично притопывала и постукивала возле плиты или раковины, сходство становится почти полным.
Нравились мне и парадоксы типа всем известных
«В огороде бузина, а в Киеве дядька».
Например, такой:
«Чижик прыгает на ветке, баба спать пошла в овин, честь имею вас поздравить, со днём ваших именин».
Или:
«Свинья вилкою хлебала из телятины уху».
Я, не подавая признаков присутствия, вслушивалась, шевелила губами, запоминала. Было то смешно, то трогательно, то поучительно. Даже в самом раннем детстве как-то умудрялась понимать – это, очень личное. Это – можно только с собой наедине. На улицу не выносила. Приличную семью не скандализировала. А за удовольствие, доставляемое мне каждый день, только всё больше и больше любила свою прекрасную леди.
Иногда бабушку разбирал патриотический дух. В такие дни из кухни неслись «Плакала Саша, как лес вырубали…», «Внимая ужасам войны, при каждой новой жертве боя…», «…сам Топтыгин-генерал правит на берлогу». Очень уж бабушке нравился Некрасов.
Любила она и Пушкина, особенно попадали под кухонные ритмы
«Мой дядя самых честных правил…»
и
«О, витязь, то была Наина!».
Сообщала она эти литературные новости исключительно стене или раковине перед ней. Никогда я не слышала её пения в обществе, в комнате, в компании. Никогда не читала она стихов на публику, не ударялась прилюдно в частушечничество. В этом для меня была большая тайна.
Только во взрослом возрасте, узнав о скелетах, которыми жизнь забила её шкафы, я подумала, что, наверное, быть одной ей было невыносимо, из-за поднимающихся со дна души ужасов и боли. Вот что бы не думать о страшном, она и развлекала себя как могла. А так как личностью она была незаурядной, и всё что пела - ей нравилось, получалось у неё так, что я на всю жизнь запомнила.
Но мое детство всё видело в сказочных, фантастических тонах. Тайны, секреты, интриги, клады, благородные рыцари… Бабушка была и остаётся для меня самой большой тайной. Я никогда не пойму её до конца. Какой силой надо обладать, что бы до последнего дня не устать любить. Я всю жизнь буду помнить, каким океаном любви она меня одарила, каким тёплым и безопасным был этот океан.
Её щедрость в самораздаривании не имела границ. По первому зову, она летела на помощь к каждому из четырёх сыновей. Выхаживала, нянчила, кормила их младенцев и малышей. Если было нужно, забирала крошечных внуков в Орск и пестовала, и обучала, и волновалась и всегда любила, любила, любила. Через её руки прошли и я, и Олежка, и Андрюшка, и Мариночка, и Саня, и Наташа.
Только моему младшему брату Серёже не повезло. Он так и не смог поплавать в этом Океане любви – в год и месяц его рождения очень тяжело заболел наш дед. В московской клинике бабушка нянчила, пестовала, выхаживала, и вырывала из рук смерти своего мужа. И справилась. Совсем слабого, она привезла его назад в Орск, и несколько лет он приходил в себя.
Я вижу бабушку рядом с очередным «подкинутым» внуком. Карапуз всегда крепкощёкий, пружинный, с сияющими глазами и с ложкой перед ротиком
- Ешь, лупоня!
Бабушка взволнована, тяжело отдувается, смахивает пот, ещё бы - самый главный процесс! Во что бы то ни стало внук должен предстать перед родителями откормленным, навитаминенным, смеющимся, с обязательной прибавкой в весе. И все мы именно такими и «представали».
Единственный выброс из системы, это Олежка. Ох, как мучились с ним, из-за его нежелания есть! Для бабушки, пережившей несколько голодух, это было невыносимо. Она готова была кормить его стоя на руках. А он – худенький как былиночка, с большой круглой головой и упрямым взглядом круглых глаз, не размыкал рта, а что – бы, не впихнули насильно, вместо рёва мычал. Потом, когда научился говорить, кротко объяснял, постанывая
- Душа не принимает.
Ну, вот что с ним, «псом таким», делать? А умненький, любознательный!
Как-то на дачке, Олежка прибежал от калитки очень взволнованный. На вопрос бабушки рассказал, что мимо шла девочка и ела что-то «белое и дрожащее» и он, тоже этого хочет! Поднялся большой переполох. Все вокруг, во главе с бабушкой начали играть в разгадку продукта. «Мороженное, творог, сахарная вата?» - предлагали мы Олежке по очереди, всем так хотелось угадать. «Нет. Нет. И нет». Моя прекрасная леди поняла, что вопрос надо решать не здесь и быстренько на дачной улице провела расследование, нашла свидетелей, вычислила с их помощью местонахождение той самой девчонки и рванула на фазенду её родных.
Задыхаясь от быстрой ходьбы, бабушка попросила сказать, что такое «белое и дрожащее» ела их дочка. Соседи сначала перепугались, мало ли что. Но потом, поняв ситуацию, стали вспоминать, что же у них могло быть похожим на означенный продукт. Они так хотели помочь, что запутались. Наконец появилась сама девочка. На неё накинулись всем скопом
- Что ты ела на дороге?
- Плавленый шырок.
ответило невозмутимое дитя, шепелявя от возрастных проблем с зубами.
ПЛАВЛЕННЫЙ СЫРОК. Моя бабушка, не доверяя ответственное дело никому, понеслась на Никель и купила там четыре сырка. Когда она вернулась победителем и протянула Олежке «белое и дрожащее», мы все замерли, Вдруг опять «душа не принимает»? Боже, какое чудо, наш Бацилла медленно содрав мягкую, расползающуюся фольгу и внимательно осмотрев еду, нет ли подвоха, начал есть и съел полтора сырка. Бабушка глядела героем и была абсолютно счастлива.
А я до сих пор вспоминаю её весёлую кухонную самодеятельность. Жаль, что сама так не могу. Стоит мне слегка увлечься "по хозяйству", и начать бурчать что-то вслух, из коридора, из-за угла, тут же высовывается любопытная, ироничная физиономия одного из мужчин семьи, с немым вопросом в глазах
Небо.
Горы.
Небо.
Горы.
Необъятные просторы с недоступной высоты. Пашни в шахматном порядке, три зеленые палатки, две случайные черты. От колодца до колодца желтая дорога вьется, к ней приблизиться придется - вот деревья и кусты. Свист негромкий беззаботный, наш герой, не видный нам, движется бесповоротно. Кадры, в такт его шагам, шарят взглядом флегматичным по окрестностям, типичным в нашей средней полосе. Тут осина, там рябина, вот и клен во всей красе.
Зелень утешает зренье. Монотонное движенье даже лучше, чем покой, успокаивает память. Время мерится шагами. Чайки вьются над рекой. И в зеленой этой гамме...
- Стой.
Он стоит, а оператор, отделяясь от него, методично сводит в кадр вид героя своего. Незавидная картина: неопрятная щетина, второсортный маскхалат, выше меры запыленный. Взгляд излишне просветленный, неприятный чем-то взгляд.
Зритель видит дезертира, беглеца войны и мира, видит словно сквозь прицел. Впрочем, он покуда цел. И глухое стрекотанье аппарата за спиной - это словно обещанье, жизнь авансом в час длиной. Оттого он смотрит чисто, хоть не видит никого, что рукою сценариста сам Господь хранит его. Ну, обыщут, съездят в рожу, ну, поставят к стенке - все же, поразмыслив, не убьют. Он пойдет, точней, поедет к окончательной победе...
Впрочем, здесь не Голливуд. Рассуждением нехитрым нас с тобой не проведут.
Рожа.
Титры.
Рожа.
Титры.
Тучи по небу плывут.
2.
Наш герой допущен в банду на урезанных правах. Банда возит контрабанду - это знаем на словах. Кто не брезгует разбоем, отчисляет в общий фонд треть добычи. Двое-трое путешествуют на фронт, разживаясь там оружьем, камуфляжем и едой. Чужд вражде и двоедушью мир общины молодой.
Каждый здесь в огне пожарищ многократно выживал потому лишь, что товарищ его спину прикрывал. В темноте и слепоте мы будем долго прозябать... Есть у нас, однако, темы, что неловко развивать.
Мы ушли от киноряда - что ж, тут будет череда экспозиций то ли ада, то ли страшного суда. В ракурсе, однако, странном пусть их ловит объектив, параллельно за экраном легкий пусть звучит мотив.
Как вода течет по тверди, так и жизнь течет по смерти, и поток, не видный глазу, восстанавливает мир. Пусть непрочны стены храма, тут идет другая драма, то, что Гамлет видит сразу, ищет сослепу Шекспир.
Вечер.
Звезды.
Синий полог.
Пусть не Кубрик и не Поллак, а отечественный мастер снимет синий небосклон, чтоб дышал озоном он. Чтоб душа рвалась на части от беспочвенного счастья, чтоб кололи звезды глаз.
Наш герой не в первый раз в тень древесную отходит, там стоит и смотрит вдаль. Ностальгия, грусть, печаль - или что-то в том же роде.
Он стоит и смотрит. Боль отступает понемногу. Память больше не свербит. Оператор внемлет Богу. Ангел по небу летит. Смотрим - то ль на небо, то ль на кремнистую дорогу.
Тут подходит атаман, сто рублей ему в карман.
3.
- Табачку?
- Курить я бросил.
- Что так?
- Смысла в этом нет.
- Ну смотри. Наступит осень, наведет тут марафет. И одно у нас спасенье...
- Непрерывное куренье?
- Ты, я вижу, нигилист. А представь - стоишь в дозоре. Вой пурги и ветра свист. Вахта до зари, а зори тут, как звезды, далеки. Коченеют две руки, две ноги, лицо, два уха... Словом, можешь сосчитать. И становится так глухо на душе, твою, блин, мать! Тут, хоть пальцы плохо гнутся, хоть морзянкой зубы бьются, достаешь из закутка...
- Понимаю.
- Нет. Пока не попробуешь, не сможешь ты понять. Я испытал под огнем тебя. Ну что же, смелость - тоже капитал. Но не смелостью единой жив пожизненный солдат. Похлебай болотной тины, остуди на льдине зад. Простатиты, геморрои не выводят нас из строя. Нам и глист почти что брат.
- А в итоге?
- Что в итоге? Час пробьет - протянешь ноги. А какой еще итог? Как сказал однажды Блок, вечный бой. Покой нам только... да не снится он давно. Балерине снится полька, а сантехнику - говно. Если обратишь вниманье, то один, блин, то другой затрясет сквозь сон ногой, и сплошное бормотанье, то рычанье, то рыданье. Вот он, братец, вечный бой.
- Страшно.
- Страшно? Бог с тобой. Среди пламени и праха я искал в душе своей теплую крупицу страха, как письмо из-за морей. Означал бы миг испуга, что жива еще стезя...
- Дай мне закурить. Мне...
- Туго? То-то, друг. В бою без друга ну, практически, нельзя. Завтра сходим к федералам, а в четверг - к боевикам. В среду выходной. Авралы надоели старикам. Всех патронов не награбишь...
- И в себя не заберешь.
- Ловко шутишь ты, товарищ, тем, наверно, и хорош. Славно мы поговорили, а теперь пора поспать. Я пошел, а ты?
- В могиле буду вволю отдыхать.
- Снова шутишь?
- Нет, пожалуй.
- Если нет, тогда не балуй и об этом помолчи. Тут повалишься со стула - там получишь три отгула, а потом небесный чин даст тебе посмертный номер, так что жив ты или помер...
- И не выйдет соскочить?
- Там не выйдет, тут - попробуй. В добрый час. Но не особо полагайся на пейзаж. При дворе и на заставе - то оставят, то подставят; тут продашь - и там продашь.
- Я-то не продам.
- Я знаю. Нет таланта к торговству. Погляди, луна какая! видно камни и траву. Той тропинкой близко очень до Кривого арыка. В добрый час.
- Спокойной ночи. Может, встретимся.
- Пока.
4.
Ночи и дни коротки - как же возможно такое? Там, над шуршащей рекою, тают во мгле огоньки. Доски парома скрипят, слышится тихая ругань, звезды по Млечному кругу в медленном небе летят. Шлепает где-то весло, пахнет тревогой и тиной, мне уже надо идти, но, кажется, слишком светло.
Контуром черным камыш тщательно слишком очерчен, черным холстом небосвод сдвинут умеренно вдаль, жаворонок в трех шагах как-то нелепо доверчив, в теплой и мягкой воде вдруг отражается сталь.
Я отступаю на шаг в тень обессиленной ивы, только в глубокой тени мне удается дышать. Я укрываюсь в стволе, чтоб ни за что не смогли вы тело мое опознать, душу мою удержать.
Ибо становится мне тесной небес полусфера, звуки шагов Агасфера слышу в любой стороне. Время горит, как смола, и опадают свободно многия наши заботы, многия ваши дела.
Так повзрослевший отец в доме отца молодого видит бутылочек ряд, видит пеленок стопу. Жив еще каждый из нас. В звуках рождается слово. Что ж ты уходишь во мглу, прядь разминая на лбу?
В лифте, в стоячем гробу, пробуя опыт паденья, ты в зеркалах без зеркал равен себе на мгновенье. Но открывается дверь и загорается день, и растворяешься ты в спинах идущих людей...
5.
Он приедет туда, где прохладные улицы, где костел не сутулится, где в чешуйках вода. Где струится фонтан, опадая овалами, тает вспышками алыми против солнца каштан.
Здесь в небрежных кафе гонят кофе по-черному, здесь Сезанн и Моне дышат в каждом мазке, здесь излом кирпича веет зеленью сорною, крыши, шляпы, зонты отступают к реке.
Разгорается день. Запускается двигатель, и автобус цветной, необъятный, как мир, ловит солнце в стекло, держит фары навыкате, исчезая в пейзаже, в какой-то из дыр.
И не надо твердить, что сбежать невозможно от себя, ибо нету другого пути, как вводить и вводить - внутривенно, подкожно этот птичий базар, этот рай травести.
Так давай, уступи мне за детскую цену этот чудный станок для утюжки шнурков, этот миксер, ничто превращающий в пену, этот таймер с заводом на пару веков.
Отвлеки только взгляд от невнятной полоски между небом и гаснущим краем реки. Серпантин, а не серп, и не звезды, а блёстки пусть нащупает взгляд. Ты его отвлеки -
отвлеки, потому что татары и Рюрик, Киреевский, Фонвизин, Сперанский, стрельцы, ядовитые охра и кадмий и сурик, блядовитые дети и те же отцы, Аввакум с распальцовкой и Никон с братвою, царь с кошачьей башкой, граф с точеной косой, три разбитых бутылки с водою живою, тупорылый медведь с хитрожопой лисой, Дима Быков, Тимур - а иначе не выйдет, потому что, браток, по-другому нельзя, селезенка не знает, а печень не видит, потому что генсеки, татары, князья, пусть я так не хочу, а иначе не слышно.
Пусть иначе не слышно - я так не хочу. Что с того, что хомут упирается в дышло? Я не дышлом дышу. Я ученых учу.
Потому что закат и Георгий Иванов. И осталось одно - плюнуть в Сену с моста. Ты плыви, мой плевок, мимо башенных кранов, в океанские воды, в иные места...
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
