Королеве с почтением. Правда, неожиданно получилось продолжение. Начало http://www.reshetoria.ru/user/Ptenchik/index.php?id=25799&page=1&ord=0
А летом, когда листья деревьев потемнели и перестали пахнуть, у Чии пропала голубка. Птица была ручная, прилетала каждый день к пещере, клевала зернышки, которые Чия отыскивала где-то в лугах, отзывалась на голос. "Уру, уру", - звала ее Чия, и совсем скоро слышала шелест сизых крылышек. Голубка даже сидела у Чии на коленях и любила, чтобы ее гладили.
Но было уже за полдень, а голубка не появилась. Чия загрустила, хотя старалась не показывать вида. Мыа не знал, как ее утешить, и терзался от этого даже больше, чем она. В конце концов он решил набрать для нее тех сладких красных ягодок, что растут в траве на солнечном склоне, и, взяв ту самую чашку, в которой зимой носил огонь, отправился за подарком.
Он шел по тропе через редкий лесок и представлял себе, как Чия будет есть ягоды и обязательно перемажет себе щеки, и они вместе пойдут к пруду смотреть на ее отражение в воде, и будут смеяться, и она забудет о голубке, хотя бы на время. А матери он принесет много-много хвороста. Потом. А брату Бау изогнутый корень сосны - он уже присмотрел подходящий, похожий на крадущуюся лису - пусть играет. Только о Рыо можно не думать. Рыо сам находит себе все, что нужно. Весной он раздобыл все-таки острый камень, сделал хороший топор и перерубил ногу медведя. Вождь торжественно, при всех, объявил его мужчиной, и теперь Рыо охотится вместе с племенем.
А Мыа не охотится. Мыа - слабак. Зато он очень глазастый и много подмечает такого, чего другие не видят. Вот и сейчас он углядел далеко впереди себя серую птицу. Голубка спокойно ходила среди поросли невысокого кустарника и поклевывала землю. От ее правой лапки к ближайшему стволу тянулась сплетенная из травы веревочка. А с другой стороны тропы к ней приближался человек. Это был Као, охотник из дальних пещер.
Као смотрел на голубку. Мыа не раздумывал, с места рванул навстречу. Босые пятки стремительно замолотили по сухим сосновым иголкам, в ушах засвистело. Као тоже побежал. Ему было ближе, но Мыа быстрее бегал, поэтому возле голубки они оказались одновременно. Мыа схватил одной рукой веревочный силок, оторвав его от ствола, другой сгреб голубку, и в этот момент Као на него навалился. Они треснулись лбами и плечами, упали и покатились. Мыа напружился и свернулся в комочек, чтобы не повредить птицу, которую прижимал к груди. Као ударился о дерево, на мгновение замер и снова бросился на Мыа. Он схватил с земли толстую палку и зарычал: "Отдай!"
Мыа успел вскочить на ноги и отпрыгнуть от палки, он бы и убежал, но у него были заняты руки, а с ношей бегать неудобно. Его противник отбросил палку и, кинувшись на Мыа, схватил его за шею.
И в этот момент земля под ними провалилась. Комья земли, травы, веток и листьев ухнули куда-то вниз, и все трое - Мыа, Као и голубка - оказались в глубокой яме.
Мыа первым делом взглянул на птицу. Она оказалась целой, даже перья не помялись. Сам Мыа ушиб колено, а Као ободрал себе бок, напоровшись на камень в стене ямы, и теперь от пояса до бедра поблескивал свежей кровью.
Они оба огляделись и приуныли. До неба было очень далеко: Мыа прикинул, что даже если он встанет на плечи Као, до края ямы не дотянется. Да уж, охотники на мамонтов постарались, славную ловушку выкопали. Как только сами из нее выбирались?
Мыа сел на землю и уставился на Као прищуренными глазами, всем своим видом показывая, что голубку не отдаст. Но Као, видимо, уже не так хотел есть. Он был оглушен падением и напуган перспективой.
- Мы умрем? - спросил он чуть погодя.
Как все охотники, Као говорил очень короткими фразами. Мыа вспомнил то время, когда сам вообще не говорил, внутренне усмехнулся и ответил:
- Нет. Я что-нибудь придумаю.
- Думай! - велел Као и уселся под другой стеной.
Легко сказать - "придумаю" - а что именно? Мыа смотрел то на торчащие из стен корешки, то на небо, то на неподвижного охотника, смотрел одними глазами, не поворачивая головы. И чутко слушал. Конечно, самим им не выбраться, но вот если бы кто-то шел мимо... Но никто не шел. Снаружи доносились только шелест листвы да пение лесных птиц.
Чия очень любила птиц. Они вдвоем часто ходили в лес просто послушать птиц. Каждой птице она дала имя. Мыа помнил: зяблик, синица, чечетка. Слова были красивые, ласковые. Как Чия. Вот если бы она знала, где он находится, обязательно привела бы сюда племя. Но как она узнает? Если очень громко кричать, то не будет слышно даже с той тропы, по которой он шел.
- Ты придумал?
Голос Као вывел его из полусна. Мыа встряхнулся и заметил, что изменился цвет неба, значит, прошло много времени. Прикорнувшая в тепле голубка тоже проснулась и стала потягиваться, развернув крылья. Охотник перевел на нее взгляд.
- Дай сюда птицу! Будем есть!
- Нет, Као. Птицу есть нельзя.
- Почему?
Брови Као нахмурились, он скоро разозлится по-настоящему, и тогда голубке несдобровать.
- Потому что только она нам может помочь.
- Этого не может быть!
- Может! Иди сюда.
Мысль мелькнула у Мыа, когда он увидел широкие перья. Они были совсем светлые и очень ровные. Мыа собрался с духом, прижал голубку к коленям и вырвал одно из хвоста.
- Дай я быстрее ощиплю! - Као уже протянул руки, но Мыа остановил его:
- Сядь рядом и просто смотри.
Он нашел на теле Као место, где кровь еще не совсем засохла, и обмакнул кончик пера. Потом развернул крыло, выдвинул крайнее перо и начал кровью рисовать на нем. Као подставлял бок и с интересом наблюдал. Он ничего не понимал, но был заинтригован.
- Что ты делаешь?
- Я рисую мамонта. Когда закончу, измажу крыло кровью и отпущу голубку. Она уже голодна, поэтому полетит к Чие, ведь Чия всегда кормит ее, а самой искать зерна долго. Чия увидит кровь и захочет ее смыть. Раскроет крыло и увидит мамонта. Чия поймет, что мамонта нарисовал я, ведь больше в племени никто не рисует. А меня давно нет возле пещер, значит, я хочу сказать ей, где я нахожусь. А где еще, если не в ловушке для мамонтов, раз я нарисовал мамонта? Чия приведет сюда людей, и мы будем спасены.
Као смотрел недоверчиво.
- Откуда ты знаешь, что будет так?
- Я надеюсь, что будет так, потому что другого выхода не знаю. Если можешь предложить что-то лучше, я слушаю.
Као промолчал. Мыа осторожно освободил лапку птицы от веревки, проверил, хорошо ли видно кровь на сложенных крыльях и подбросил голубку вверх. Через мгновение они остались вдвоем. Као практично лег спать, а Мыа задумчиво уставился на стену. Ему показалось, что он рисовал мамонта слишком долго. Конечно, для анималистического полотна это нормально, но для передачи мысли на расстоянии - чересчур. Идея билась, как птенец в яйце. Мыа сосредоточился, подобрал с земли сучок и принялся рисовать на стене. Одной линией изобразил хобот, потом второй линией - переднюю ногу. Еще линия вверх под углом - это горб. И последняя - вниз - задняя нога.
Мыа отошел полюбоваться. Получилось быстро и лаконично. Если запомнить, что этот рисунок обозначает мамонта, в следующий раз не придется возиться так долго. Надо только имя рисунку дать такое же короткое. О, пусть это называется "буква М".
У Мыа захватило дух. Если придумать много букв, скажем, двадцать или тридцать, можно будет на одном крыле написать целую историю, например, сегодняшнее происшествие в деталях, и прочитать его всему племени, ничего не упустив. И даже когда Мыа умрет (обязательно в один день в Чией), их дети и внуки смогут прочитать эту историю или любую другую, ведь Чия поймет рисунок, и у него будет еще много приключений!
Он оглянулся на спящего Као и вдохновленно взмахнул сучком.
Небо.
Горы.
Небо.
Горы.
Необъятные просторы с недоступной высоты. Пашни в шахматном порядке, три зеленые палатки, две случайные черты. От колодца до колодца желтая дорога вьется, к ней приблизиться придется - вот деревья и кусты. Свист негромкий беззаботный, наш герой, не видный нам, движется бесповоротно. Кадры, в такт его шагам, шарят взглядом флегматичным по окрестностям, типичным в нашей средней полосе. Тут осина, там рябина, вот и клен во всей красе.
Зелень утешает зренье. Монотонное движенье даже лучше, чем покой, успокаивает память. Время мерится шагами. Чайки вьются над рекой. И в зеленой этой гамме...
- Стой.
Он стоит, а оператор, отделяясь от него, методично сводит в кадр вид героя своего. Незавидная картина: неопрятная щетина, второсортный маскхалат, выше меры запыленный. Взгляд излишне просветленный, неприятный чем-то взгляд.
Зритель видит дезертира, беглеца войны и мира, видит словно сквозь прицел. Впрочем, он покуда цел. И глухое стрекотанье аппарата за спиной - это словно обещанье, жизнь авансом в час длиной. Оттого он смотрит чисто, хоть не видит никого, что рукою сценариста сам Господь хранит его. Ну, обыщут, съездят в рожу, ну, поставят к стенке - все же, поразмыслив, не убьют. Он пойдет, точней, поедет к окончательной победе...
Впрочем, здесь не Голливуд. Рассуждением нехитрым нас с тобой не проведут.
Рожа.
Титры.
Рожа.
Титры.
Тучи по небу плывут.
2.
Наш герой допущен в банду на урезанных правах. Банда возит контрабанду - это знаем на словах. Кто не брезгует разбоем, отчисляет в общий фонд треть добычи. Двое-трое путешествуют на фронт, разживаясь там оружьем, камуфляжем и едой. Чужд вражде и двоедушью мир общины молодой.
Каждый здесь в огне пожарищ многократно выживал потому лишь, что товарищ его спину прикрывал. В темноте и слепоте мы будем долго прозябать... Есть у нас, однако, темы, что неловко развивать.
Мы ушли от киноряда - что ж, тут будет череда экспозиций то ли ада, то ли страшного суда. В ракурсе, однако, странном пусть их ловит объектив, параллельно за экраном легкий пусть звучит мотив.
Как вода течет по тверди, так и жизнь течет по смерти, и поток, не видный глазу, восстанавливает мир. Пусть непрочны стены храма, тут идет другая драма, то, что Гамлет видит сразу, ищет сослепу Шекспир.
Вечер.
Звезды.
Синий полог.
Пусть не Кубрик и не Поллак, а отечественный мастер снимет синий небосклон, чтоб дышал озоном он. Чтоб душа рвалась на части от беспочвенного счастья, чтоб кололи звезды глаз.
Наш герой не в первый раз в тень древесную отходит, там стоит и смотрит вдаль. Ностальгия, грусть, печаль - или что-то в том же роде.
Он стоит и смотрит. Боль отступает понемногу. Память больше не свербит. Оператор внемлет Богу. Ангел по небу летит. Смотрим - то ль на небо, то ль на кремнистую дорогу.
Тут подходит атаман, сто рублей ему в карман.
3.
- Табачку?
- Курить я бросил.
- Что так?
- Смысла в этом нет.
- Ну смотри. Наступит осень, наведет тут марафет. И одно у нас спасенье...
- Непрерывное куренье?
- Ты, я вижу, нигилист. А представь - стоишь в дозоре. Вой пурги и ветра свист. Вахта до зари, а зори тут, как звезды, далеки. Коченеют две руки, две ноги, лицо, два уха... Словом, можешь сосчитать. И становится так глухо на душе, твою, блин, мать! Тут, хоть пальцы плохо гнутся, хоть морзянкой зубы бьются, достаешь из закутка...
- Понимаю.
- Нет. Пока не попробуешь, не сможешь ты понять. Я испытал под огнем тебя. Ну что же, смелость - тоже капитал. Но не смелостью единой жив пожизненный солдат. Похлебай болотной тины, остуди на льдине зад. Простатиты, геморрои не выводят нас из строя. Нам и глист почти что брат.
- А в итоге?
- Что в итоге? Час пробьет - протянешь ноги. А какой еще итог? Как сказал однажды Блок, вечный бой. Покой нам только... да не снится он давно. Балерине снится полька, а сантехнику - говно. Если обратишь вниманье, то один, блин, то другой затрясет сквозь сон ногой, и сплошное бормотанье, то рычанье, то рыданье. Вот он, братец, вечный бой.
- Страшно.
- Страшно? Бог с тобой. Среди пламени и праха я искал в душе своей теплую крупицу страха, как письмо из-за морей. Означал бы миг испуга, что жива еще стезя...
- Дай мне закурить. Мне...
- Туго? То-то, друг. В бою без друга ну, практически, нельзя. Завтра сходим к федералам, а в четверг - к боевикам. В среду выходной. Авралы надоели старикам. Всех патронов не награбишь...
- И в себя не заберешь.
- Ловко шутишь ты, товарищ, тем, наверно, и хорош. Славно мы поговорили, а теперь пора поспать. Я пошел, а ты?
- В могиле буду вволю отдыхать.
- Снова шутишь?
- Нет, пожалуй.
- Если нет, тогда не балуй и об этом помолчи. Тут повалишься со стула - там получишь три отгула, а потом небесный чин даст тебе посмертный номер, так что жив ты или помер...
- И не выйдет соскочить?
- Там не выйдет, тут - попробуй. В добрый час. Но не особо полагайся на пейзаж. При дворе и на заставе - то оставят, то подставят; тут продашь - и там продашь.
- Я-то не продам.
- Я знаю. Нет таланта к торговству. Погляди, луна какая! видно камни и траву. Той тропинкой близко очень до Кривого арыка. В добрый час.
- Спокойной ночи. Может, встретимся.
- Пока.
4.
Ночи и дни коротки - как же возможно такое? Там, над шуршащей рекою, тают во мгле огоньки. Доски парома скрипят, слышится тихая ругань, звезды по Млечному кругу в медленном небе летят. Шлепает где-то весло, пахнет тревогой и тиной, мне уже надо идти, но, кажется, слишком светло.
Контуром черным камыш тщательно слишком очерчен, черным холстом небосвод сдвинут умеренно вдаль, жаворонок в трех шагах как-то нелепо доверчив, в теплой и мягкой воде вдруг отражается сталь.
Я отступаю на шаг в тень обессиленной ивы, только в глубокой тени мне удается дышать. Я укрываюсь в стволе, чтоб ни за что не смогли вы тело мое опознать, душу мою удержать.
Ибо становится мне тесной небес полусфера, звуки шагов Агасфера слышу в любой стороне. Время горит, как смола, и опадают свободно многия наши заботы, многия ваши дела.
Так повзрослевший отец в доме отца молодого видит бутылочек ряд, видит пеленок стопу. Жив еще каждый из нас. В звуках рождается слово. Что ж ты уходишь во мглу, прядь разминая на лбу?
В лифте, в стоячем гробу, пробуя опыт паденья, ты в зеркалах без зеркал равен себе на мгновенье. Но открывается дверь и загорается день, и растворяешься ты в спинах идущих людей...
5.
Он приедет туда, где прохладные улицы, где костел не сутулится, где в чешуйках вода. Где струится фонтан, опадая овалами, тает вспышками алыми против солнца каштан.
Здесь в небрежных кафе гонят кофе по-черному, здесь Сезанн и Моне дышат в каждом мазке, здесь излом кирпича веет зеленью сорною, крыши, шляпы, зонты отступают к реке.
Разгорается день. Запускается двигатель, и автобус цветной, необъятный, как мир, ловит солнце в стекло, держит фары навыкате, исчезая в пейзаже, в какой-то из дыр.
И не надо твердить, что сбежать невозможно от себя, ибо нету другого пути, как вводить и вводить - внутривенно, подкожно этот птичий базар, этот рай травести.
Так давай, уступи мне за детскую цену этот чудный станок для утюжки шнурков, этот миксер, ничто превращающий в пену, этот таймер с заводом на пару веков.
Отвлеки только взгляд от невнятной полоски между небом и гаснущим краем реки. Серпантин, а не серп, и не звезды, а блёстки пусть нащупает взгляд. Ты его отвлеки -
отвлеки, потому что татары и Рюрик, Киреевский, Фонвизин, Сперанский, стрельцы, ядовитые охра и кадмий и сурик, блядовитые дети и те же отцы, Аввакум с распальцовкой и Никон с братвою, царь с кошачьей башкой, граф с точеной косой, три разбитых бутылки с водою живою, тупорылый медведь с хитрожопой лисой, Дима Быков, Тимур - а иначе не выйдет, потому что, браток, по-другому нельзя, селезенка не знает, а печень не видит, потому что генсеки, татары, князья, пусть я так не хочу, а иначе не слышно.
Пусть иначе не слышно - я так не хочу. Что с того, что хомут упирается в дышло? Я не дышлом дышу. Я ученых учу.
Потому что закат и Георгий Иванов. И осталось одно - плюнуть в Сену с моста. Ты плыви, мой плевок, мимо башенных кранов, в океанские воды, в иные места...
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
