Со слов Волчи (она же Таня) записано, ею прочитано и так далее…
– Девочки, кидаем жребий, – прямо с порога тоном, не терпящим возражений, припечатала Людка, снимая шапку, из-под которой сразу вырвалась копна кудряшек. Она протянула головной убор почему-то Марусе. – К нам сегодня сам Буйволов пожалует и кому-то надо будет с ним общаться. Ну, что притихли? Выбираем жертву! Марусь, вот тебе записочки для обреченных. Ха-ха-ха! – И Людка достала из одного из своих многочисленных карманов ворох скомканных бумажек.
– Одна с крестиком! Кто вытянет, тот и жо.., тфу, жертва. Гы-гы-гы-гы! – Бумажки снежинками полетели в шапку.
Девчонки загалдели, проворно вытаскивая скомканные листочки и, развернув их, восклицали только одно слово: «Пронесло!» и крестились.
Когда в шапке остался один листочек и Маруся поняла, что жребий пал именно на нее, она попыталась не падать духом и ничем не выдавать свое разом испортившееся настроение. Опустила глаза, уставившись на клочок бумаги с проклятым крестиком. И только легкое дрожание рук выдавало ее волнение.
Девчонки жалостливо смотрели на девушку, вздыхали, отпускали сальные шуточки, но при этом невооруженным взглядом было видно, что коллеги с нетерпением ждут будущего спектакля. А жребий в нашей фирме – традиция. Все по-честному: с отдельными клиентами, особо капризными, а тем более со странностями, девчонки общаются исключительно методом жеребьевки.
Вот и до Маруси очередь дошла. С певцом ей еще не приходилось встречаться – Маня у нас новичок. Но сегодня предстоит именно ей общаться и ублажать «Ёперного», – такое прозвище намертво прицепилось к Буйволову в самый первый приход на фирму.
– Что ж! Мне, так мне. Скоро ль придет-то? – горестно вздохнула-вопросила Маруся.
Наверно, вспомнила рассказ коллеги про последнее посещение нашего рекламно-полиграфического холдинга господином Буйволовым – известным в родном городе оперным певцом, который уже не первый раз заказывал оформление CD со своими песнями.
– Танечка, вот если бы мы с Вами обсуждали этот вопрос на диване… – вкрадчиво выдавал свои диванные шуточки Буйволов в прошлый раз, лапая при этом коленки Марусиной подруги Танюхи. Подруга, дабы не обидеть важного заказчика, терпела и только глазами незаметно, порционно выдавала подругам всю свою ненависть и брезгливость, лелея лишь одну мечту – вмазать певцу хороший хук.
Ожидание спектакля длилось недолго. Ёперный оказался пунктуальным. В точно назначенное певцу время весь коллектив приник к монитору квадратора, на котором в одном из окошек был виден вход в здание фирмы. Админ расстарался в честь такого события и раскрыл окошечко на весь экран.
Когда картинка приблизилась, то практически все пространство монитора оказалось закрыто широкими плечами двух телохранителей Ёперного. Сам Аристарх Буйволов в силу своего малого росточка пока не попадал в поле зрения сотрудников.
Охранники на входе преградили путь хранителям ёперного тела, и нам предстала дивная картина: господин Буйволов, выскочив из-за спин своих гренадеров, как заяц из-под куста, подскочил к нашему охраннику (тоже не маленького роста) и стал тыкать его растопыренными пальцами примерно в районе пояса. При этом физиономию знаменитости прилично перекосило (жаль, не было слышно, что певец говорил) и вроде цвет лица у Ёперного изменился. Наверно, побагровел от перевозбуждения. У нас на квадраторе черно-белое изображение – не видно. Тоже жаль! Но ребята потом расскажут. А Ёперный все продолжал что-то истерично говорить, говорить, всё энергичнее жестикулируя, набирая темп, подпрыгивая и пытаясь достать своими кулачками до груди охранника. Цирк! Натуральный цирк.
Наконец, живописную троицу пропустили. Мы скоренько расселились за свои рабочие столы, а Маруська осталась стоять посредине комнаты монументом. Только хлеба с солью ей не хватало в руках, да свисающего до пола расшитого полотенца. Маня добросовестно, очень сосредоточенно пыталась придать лицу приветливое выражение. Однако только что увиденное все еще стояло перед глазами, потому ее приветливость была больше похожа на тупость с примесью олигофрении.
Дверь открылась. Ёперный внес себя. Именно, внес. Хранители его тела остались в коридоре.
Господин Буйволов сделал три шага по направлению к Марусе, испепеляющим взглядом окинул ее разом с ног до головы и замер, выдерживая всем известную паузу.
Колобок, не более метра шестидесяти ростом, с объемным брюшком, выпирающим поверх очень узких черных кожаных брюк, в лакированных узконосых штиблетах, водолазке небесного цвета, кожаном пиджаке в тон брюкам и с красным шарфом на шее, да к тому же красящий свои седые волосы в фиолетовый цвет – Ёперный производил ошеломляющее впечатление. Прибавьте сюда хорошо поставленный голос (баритон, надо отдать должное, поет наш народный хорошо), гордую осанку, царский повелительный тон, манерность и жеманность в разговоре с противоположным полом – картина будет почти полная. Все, кто видел певца впервые, минут на пять теряли дар речи, а потом еще долго приходили в себя.
Вот с таким типом Маруське предстояло общение.
– Милочка, что-то я вас не припоминаю, но это мы сейчас поправим, – вкрадчивым голосом начал свою партию Ёперный, подойдя вплотную к жертве, задрав голову и цепко всматриваясь в Маруськины глаза, – я к вам прямо с гастролей, как говорится, с корабля на бал, а вернее на ваш уютный диванчик. Присядем-ка. Давайте, давайте, не стесняйтесь.
Маруська болванчиком плюхнулась вместе с Ёперным на диван.
– Ах, какие же у вас уроды работают в охране! Я – известный певец, а они мне «документы предъявите, удостоверение личности». Какие документы? А моя личность – на каждом городском столбу красуется, по всему городу плакаты развешаны с моей фотографией. Я только что с самолета! Багаж уехал домой вместе с документами, а я же сразу к вам – работать, работать. Я всю жизнь только и делаю, что работаю в поте лица. Охрип даже. Третьего дня пришлось запись отложить. Вы ведь, милочка, понимаете, я не могу хрипоту писать, это же слышно будет, и люди потом скажут: что это за голос! Нет, беречь себя надо, беречь. Но вот сегодня, например, не получится, милочка. Так? Давайте-ка поработаем.
– Давайте, – умудрилась вставить слово Маруся.
– А вы столик с компьютером сюда придвиньте к диванчику, нам ведь здесь так удобно и уютно. Вот! Правильно. И коленочки свои поближе подвигайте… мягкие какие они… О!.. – видели бы вы Маруську в этот момент.
– Мы в прошлый раз с вашей коллегой остановились, по-моему, на третьем макете. Вот на этом. Давайте вместе мышкой поводим – вот так, милочка, хорошо. Я тут с вами еще одну специальность приобрел, можно сказать. Ну, никак нельзя без меня справиться, приходится самому руководить дизайнерским процессом. Все самому, все самому. Чтобы вы без меня делали, милочка?
Мученица скуксилась, и по ее лицу прошла волна брезгливости.
– А я, между прочим, гордость нашей сцены, – Ёперный вдруг вскочил с дивана. – Я ни минуты не могу прожить без музыки. Вы только послушайте! Все послушайте! – Это уже, обращаясь и к нам.
И Ёперный запел. Довольно таки хорошо запел. Его голос все нарастал, он взял высокую ноту и стал тянуть, тянуть. Мы все сидели потрясенные силой его голоса.
Но Ёперный тянул высокую ноту так долго, так громко, что от пения в коробке на подоконнике проснулся наш общий любимец – ворон Карасик, который уже несколько лет жил в офисе.
Карасик же не знал, что это вовсе никакой не шум, что нас удостоил чести известный певец, и что он поет, и что это настоящее искусство. Карасик элементарно струсил. От испуга наш птиц взлетел и стал хаотично метаться по комнате.
Ёперный, испугавшись в свою очередь и широко распахнув глаза, всё ещё продолжал тянуть ноту, не в силах остановиться.
Неожиданно Карасик замер над Ёперным, и спустя секунду мы лицезрели потрясающий коллаж: с фиолетовых кудрей по кожаному пиджаку певца, по его лицу текли зеленоватые струйки, капая на пол и собираясь в лужицу у лаковых штиблет.
Ну, не сдержался Карасик! Не планировал, а отомстил. Смачно отомстил за всю нашу коллективную слегка поруганную девичью честь.
Ёперный завижжал, потом как-то по-собачьи заскулил, завыл по-волчьи. У нас, конечно, в первый момент случилась коллективная кома, если можно так выразиться. Но потом все дружно бросились ловить птицу. Карасик бешено хлопал крыльями, ловко увертываясь от погони, ошалело каркал, видимо, подпевая Ёперному, мы суматошно бегали, натыкаясь друг на друга и мебель, голос певца устращающе набирал обороты, из приоткрытой двери торчали две близнецовые головы ошарашенных телохранитей. Чем не сцена из фильма ужасов?
Наконец птица была поймана, водворена в свою коробку и даже закрыта крышкой. Тут как раз и Ёперный пришел в себя, затопал ногами по лужице и стремглав вылетел из комнаты, а потом и из офиса, не удостоив даже взглядом своих ошарашенных от происходящего и ничего не понимающих охранников. Мы же долго не могли успокоиться, и прохохотали до самого вечера.
Утро следующего рабочего дня прошло в написании правой рукой извинительного письма многоуважаемому господину Буйволову. При этом все нахваливали Карасика и левой рукой подкармливали его принесенными из дома угощениями.
Ниоткуда с любовью, надцатого мартобря,
дорогой, уважаемый, милая, но неважно
даже кто, ибо черт лица, говоря
откровенно, не вспомнить, уже не ваш, но
и ничей верный друг вас приветствует с одного
из пяти континентов, держащегося на ковбоях;
я любил тебя больше, чем ангелов и самого,
и поэтому дальше теперь от тебя, чем от них обоих;
поздно ночью, в уснувшей долине, на самом дне,
в городке, занесенном снегом по ручку двери,
извиваясь ночью на простыне -
как не сказано ниже по крайней мере -
я взбиваю подушку мычащим "ты"
за морями, которым конца и края,
в темноте всем телом твои черты,
как безумное зеркало повторяя.
1975 - 1976
* * *
Север крошит металл, но щадит стекло.
Учит гортань проговаривать "впусти".
Холод меня воспитал и вложил перо
в пальцы, чтоб их согреть в горсти.
Замерзая, я вижу, как за моря
солнце садится и никого кругом.
То ли по льду каблук скользит, то ли сама земля
закругляется под каблуком.
И в гортани моей, где положен смех
или речь, или горячий чай,
все отчетливей раздается снег
и чернеет, что твой Седов, "прощай".
1975 - 1976
* * *
Узнаю этот ветер, налетающий на траву,
под него ложащуюся, точно под татарву.
Узнаю этот лист, в придорожную грязь
падающий, как обагренный князь.
Растекаясь широкой стрелой по косой скуле
деревянного дома в чужой земле,
что гуся по полету, осень в стекле внизу
узнает по лицу слезу.
И, глаза закатывая к потолку,
я не слово о номер забыл говорю полку,
но кайсацкое имя язык во рту
шевелит в ночи, как ярлык в Орду.
1975
* * *
Это - ряд наблюдений. В углу - тепло.
Взгляд оставляет на вещи след.
Вода представляет собой стекло.
Человек страшней, чем его скелет.
Зимний вечер с вином в нигде.
Веранда под натиском ивняка.
Тело покоится на локте,
как морена вне ледника.
Через тыщу лет из-за штор моллюск
извлекут с проступившем сквозь бахрому
оттиском "доброй ночи" уст,
не имевших сказать кому.
1975 - 1976
* * *
Потому что каблук оставляет следы - зима.
В деревянных вещах замерзая в поле,
по прохожим себя узнают дома.
Что сказать ввечеру о грядущем, коли
воспоминанья в ночной тиши
о тепле твоих - пропуск - когда уснула,
тело отбрасывает от души
на стену, точно тень от стула
на стену ввечеру свеча,
и под скатертью стянутым к лесу небом
над силосной башней, натертый крылом грача
не отбелишь воздух колючим снегом.
1975 - 1976
* * *
Деревянный лаокоон, сбросив на время гору с
плеч, подставляет их под огромную тучу. С мыса
налетают порывы резкого ветра. Голос
старается удержать слова, взвизгнув, в пределах смысла.
Низвергается дождь: перекрученные канаты
хлещут спины холмов, точно лопатки в бане.
Средизимнее море шевелится за огрызками колоннады,
как соленый язык за выбитыми зубами.
Одичавшее сердце все еще бьется за два.
Каждый охотник знает, где сидят фазаны, - в лужице под лежачим.
За сегодняшним днем стоит неподвижно завтра,
как сказуемое за подлежащим.
1975 - 1976
* * *
Я родился и вырос в балтийских болотах, подле
серых цинковых волн, всегда набегавших по две,
и отсюда - все рифмы, отсюда тот блеклый голос,
вьющийся между ними, как мокрый волос,
если вьется вообще. Облокотясь на локоть,
раковина ушная в них различит не рокот,
но хлопки полотна, ставень, ладоней, чайник,
кипящий на керосинке, максимум - крики чаек.
В этих плоских краях то и хранит от фальши
сердце, что скрыться негде и видно дальше.
Это только для звука пространство всегда помеха:
глаз не посетует на недостаток эха.
1975
* * *
Что касается звезд, то они всегда.
То есть, если одна, то за ней другая.
Только так оттуда и можно смотреть сюда:
вечером, после восьми, мигая.
Небо выглядит лучше без них. Хотя
освоение космоса лучше, если
с ними. Но именно не сходя
с места, на голой веранде, в кресле.
Как сказал, половину лица в тени
пряча, пилот одного снаряда,
жизни, видимо, нету нигде, и ни
на одной из них не задержишь взгляда.
1975
* * *
В городке, из которого смерть расползалась по школьной карте,
мостовая блестит, как чешуя на карпе,
на столетнем каштане оплывают тугие свечи,
и чугунный лес скучает по пылкой речи.
Сквозь оконную марлю, выцветшую от стирки,
проступают ранки гвоздики и стрелки кирхи;
вдалеке дребезжит трамвай, как во время оно,
но никто не сходит больше у стадиона.
Настоящий конец войны - это на тонкой спинке
венского стула платье одной блондинки,
да крылатый полет серебристой жужжащей пули,
уносящей жизни на Юг в июле.
1975, Мюнхен
* * *
Около океана, при свете свечи; вокруг
поле, заросшее клевером, щавелем и люцерной.
Ввечеру у тела, точно у Шивы, рук,
дотянуться желающих до бесценной.
Упадая в траву, сова настигает мышь,
беспричинно поскрипывают стропила.
В деревянном городе крепче спишь,
потому что снится уже только то, что было.
Пахнет свежей рыбой, к стене прилип
профиль стула, тонкая марля вяло
шевелится в окне; и луна поправляет лучом прилив,
как сползающее одеяло.
1975
* * *
Ты забыла деревню, затерянную в болотах
залесенной губернии, где чучел на огородах
отродясь не держат - не те там злаки,
и доро'гой тоже все гати да буераки.
Баба Настя, поди, померла, и Пестерев жив едва ли,
а как жив, то пьяный сидит в подвале,
либо ладит из спинки нашей кровати что-то,
говорят, калитку, не то ворота.
А зимой там колют дрова и сидят на репе,
и звезда моргает от дыма в морозном небе.
И не в ситцах в окне невеста, а праздник пыли
да пустое место, где мы любили.
1975
* * *
Тихотворение мое, мое немое,
однако, тяглое - на страх поводьям,
куда пожалуемся на ярмо и
кому поведаем, как жизнь проводим?
Как поздно заполночь ища глазунию
луны за шторою зажженной спичкою,
вручную стряхиваешь пыль безумия
с осколков желтого оскала в писчую.
Как эту борзопись, что гуще патоки,
там не размазывай, но с кем в колене и
в локте хотя бы преломить, опять-таки,
ломоть отрезанный, тихотворение?
1975 - 1976
* * *
Темно-синее утро в заиндевевшей раме
напоминает улицу с горящими фонарями,
ледяную дорожку, перекрестки, сугробы,
толчею в раздевалке в восточном конце Европы.
Там звучит "ганнибал" из худого мешка на стуле,
сильно пахнут подмышками брусья на физкультуре;
что до черной доски, от которой мороз по коже,
так и осталась черной. И сзади тоже.
Дребезжащий звонок серебристый иней
преобразил в кристалл. Насчет параллельных линий
все оказалось правдой и в кость оделось;
неохота вставать. Никогда не хотелось.
1975 - 1976
* * *
С точки зрения воздуха, край земли
всюду. Что, скашивая облака,
совпадает - чем бы не замели
следы - с ощущением каблука.
Да и глаз, который глядит окрест,
скашивает, что твой серп, поля;
сумма мелких слагаемых при перемене мест
неузнаваемее нуля.
И улыбка скользнет, точно тень грача
по щербатой изгороди, пышный куст
шиповника сдерживая, но крича
жимолостью, не разжимая уст.
1975 - 1976
* * *
Заморозки на почве и облысенье леса,
небо серого цвета кровельного железа.
Выходя во двор нечетного октября,
ежась, число округляешь до "ох ты бля".
Ты не птица, чтоб улететь отсюда,
потому что как в поисках милой всю-то
ты проехал вселенную, дальше вроде
нет страницы податься в живой природе.
Зазимуем же тут, с черной обложкой рядом,
проницаемой стужей снаружи, отсюда - взглядом,
за бугром в чистом поле на штабель слов
пером кириллицы наколов.
1975 - 1976
* * *
Всегда остается возможность выйти из дому на
улицу, чья коричневая длина
успокоит твой взгляд подъездами, худобою
голых деревьев, бликами луж, ходьбою.
На пустой голове бриз шевелит ботву,
и улица вдалеке сужается в букву "У",
как лицо к подбородку, и лающая собака
вылетает из подоворотни, как скомканная бумага.
Улица. Некоторые дома
лучше других: больше вещей в витринах;
и хотя бы уж тем, что если сойдешь с ума,
то, во всяком случае, не внутри них.
1975 - 1976
* * *
Итак, пригревает. В памяти, как на меже,
прежде доброго злака маячит плевел.
Можно сказать, что на Юге в полях уже
высевают сорго - если бы знать, где Север.
Земля под лапкой грача действительно горяча;
пахнет тесом, свежей смолой. И крепко
зажмурившись от слепящего солнечного луча,
видишь внезапно мучнистую щеку клерка,
беготню в коридоре, эмалированный таз,
человека в жеваной шляпе, сводящего хмуро брови,
и другого, со вспышкой, чтоб озарить не нас,
но обмякшее тело и лужу крови.
1975 - 1976
* * *
Если что-нибудь петь, то перемену ветра,
западного на восточный, когда замерзшая ветка
перемещается влево, поскрипывая от неохоты,
и твой кашель летит над равниной к лесам Дакоты.
В полдень можно вскинуть ружьё и выстрелить в то, что в поле
кажется зайцем, предоставляя пуле
увеличить разрыв между сбившемся напрочь с темпа
пишущим эти строки пером и тем, что
оставляет следы. Иногда голова с рукою
сливаются, не становясь строкою,
но под собственный голос, перекатывающийся картаво,
подставляя ухо, как часть кентавра.
1975 - 1976
* * *
...и при слове "грядущее" из русского языка
выбегают черные мыши и всей оравой
отгрызают от лакомого куска
памяти, что твой сыр дырявой.
После стольких лет уже безразлично, что
или кто стоит у окна за шторой,
и в мозгу раздается не неземное "до",
но ее шуршание. Жизнь, которой,
как дареной вещи, не смотрят в пасть,
обнажает зубы при каждой встрече.
От всего человека вам остается часть
речи. Часть речи вообще. Часть речи.
1975
* * *
Я не то что схожу с ума, но устал за лето.
За рубашкой в комод полезешь, и день потерян.
Поскорей бы, что ли, пришла зима и занесла всё это —
города, человеков, но для начала зелень.
Стану спать не раздевшись или читать с любого
места чужую книгу, покамест остатки года,
как собака, сбежавшая от слепого,
переходят в положенном месте асфальт.
Свобода —
это когда забываешь отчество у тирана,
а слюна во рту слаще халвы Шираза,
и, хотя твой мозг перекручен, как рог барана,
ничего не каплет из голубого глаза.
1975-1976
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
