– Я снимаю перед тобой шляпу, склоняю голову, встаю на колени и т.д. Вот ведь куда замахнулся – на Новое Духовное Учение! И религию отменил! И бога!
Только как же теперь без бога-то, ты же сам об этом спрашивал. Вот спросим у Гордея или Фоки – а что, мол, если вам запретят Домовому или Овиннику молиться? Почти на 100 процентов уверен, что скажут: тогда дайте нам другого бога. Так ведь им его и дали, против их, правда, воли, и веровать в него заставили. Привезли из-за моря чужого, удобного для властей и полезного, который утверждает, что вся власть от него, а вы, людишки, все грешны изначально, и судьба вам всю жизнь молиться, грехи свои замаливать, подаяния церкви подносить. Своих богов в реку побросали, в костре сжигали, язычество искореняли. Прошли века, и вот этот чужой бог уже исконно русским считается, и даже говорится, что только мы в него правильно и верим-то, именно мы, видите ли, истоки веры бережём. Это мы теперь богоизбранным народом вдруг стали.
Ты меня извини, это я свою "агрессивную атеистическую сущность" проявляю. Просто смотрю вот я на эту деревню, на Гордея, на Фоку, на их детей – живут все миром, да ладом. И вот, через несколько сот лет, какой-то генерал-помещик за то, что крепостной мальчишка его охотничьей собаке лапу нечаянно зашиб, раздел его донага и на глазах у матери затравил собаками до смерти. И ничего ему за это не было – это же его рабы. Читай Достоевского, "Братья Карамазовы". И все эти формы рабства и деспотизма освящены подлой и лживой церковью – читай Бердяева. Церковники говорят: церковь – это не политическая партия, у неё другие функции. Какие? Находясь между властью и народом, а вернее, при власти, какие такие "функции" церковь выполняет? Функции того козла?.. Церковь и есть политическая партия, "партия власти", причём одна из самых лживых и лицемерных.
Мне скажут: люди, взявшиеся служить идее, могут, мол, опорочить любую идею. Согласен. Только ведь религия-то порочна сама по себе, её и опорочивать не надо, она сама, заведомо предопределяет порочность своего церковного института. Церковники могут порой и сами верить в то, чего лгут, но это ни их, ни эту ложь не извиняет.
Ладно, вернёмся к твоим рассуждениям о вере в единое человечество, об ответственности за жизнь на земле, о Новом Духовном Учении. Я так понимаю, что религию, веру в Бога, ты предполагаешь заменить какой-то идеей, общей для всех людей, и чтобы она не эгоистичной была, а была нацелена на развитие общества и на сохранение вида гомо сапиенс. В чём суть этой идеи?
Антон:
– Начну с того, что читал где-то, что академик Николай Амосов считает, что животная природа определяет 70 процентов действий человека.
Да, человек несовершенен. Он это осознаёт. Он согласен с тем, что именно животная его природа во многом определяет его действия, и до самой своей смерти он от неё избавиться не сможет. Но религия говорит ему, что он создан по образу и подобию Божьему... Это несоответствие, противоречие (образ Божий, но с животной природой) уже изначально принижает верующего, делает его перед Богом виновным за то, что он вот оказался таким недостойным его подобием. Наверное, с точки зрения психологии, будет правильным не отвергать, не стесняться животной природы человека. А вот всё, что он в своей жизни сделает, чтобы приблизиться к образу и "подобию Божьему" – будет заслугой уже именно его, а не Создателя. Это будет стимулом, будет возвышать человека в его собственных глазах, а не принижать его.
Конечно, для отдельного человека становиться лучше не так-то просто. Это и само по себе сложно, да и желания-то особого нет. Вот если бы нам предложили каким-то образом, даже без приложения каких-либо наших усилий, отбросить, избавиться от всего зла, имеющегося в нас, согласились бы мы? Не избавиться от каких-то недостатков, мешающих нам быть более успешными, а стать добрее, отзывчивее, стать менее способными к злу, ко лжи, к лицемерию. Думается, не столь уж многие из нас воспользовались бы такой возможностью. Во-первых, себя-то мы не считаем настолько плохими, чтобы от чего-то в себе какими-то искусственными мерами избавляться. Во-вторых, в результате такого изменения только сложнее будет жить в этом злом мире. Ведь став лучше, остаёшься на том же месте, в тех же условиях, в том же окружении. Вот если бы одновременно, и на столько же (никак не менее!) и другие стали бы лучше, тогда бы, пожалуй, и можно было согласиться на какие-то изменения в себе. Да и то – как бы не оказаться вдруг добрее других, то есть – беззащитнее и ущербнее. Бессовестному-то ведь легче. И так вот и все... Заколдованный круг. Надежда есть лишь на изменения в последующих поколениях.
Вот сказал о будущих поколениях и поймал себя на том, что это же пустые и бесплодные мечтания. Человек, если говорить о людях вообще, по внутренней сути своей не сможет, никогда не станет другим, и 70% животной природы в человеке есть и всегда с ним будут. Меняться же всему обществу, вообще-то, проще. Что, если непредвзято посмотреть на всю историю человечества, мы и наблюдаем. Общество, состоящее из неменяющихся, в общем-то, индивидов, развивается, совершенствуется. В этом нет никакого парадокса. За тысячелетия человек в сути своей не изменился. Изменения же в обществе за это время несомненны – один строй приходит на смену другому, от рабовладельческого перешли к феодальному, потом отменили и этот. Это совершенно наглядный пример Коллективного Разума, можно ведь процесс развития общества и так определить, что это его, нашего общего разума работа.
О "войне цивилизаций" ты верно говоришь. Религии с их церковниками могут сейчас оказаться тем козлом, который нас всех на бойню приведёт. Бойня-то ведь может быть такой, что уже и козлы не спасутся. Сейчас перед нашим коллективным разумом стоит очень важная и неотложная задача – перейти от духовных учений, изживших себя, становящихся прямо-таки опасными для общества на данном этапе его развития, к Новому Духовному Учению, общему для всего человечества, к Идее Здравого Смысла.
При этом необходимо определить для нас какую-то цель, какую-то Высшую Идею, и тут уж не обойтись без некоторой сказки, а может, это сказкой только сейчас видится. Имеется гипотеза об уникальности человеческой цивилизации, то есть о наличии её во Вселенной в единственном числе. Она пока никакими данными не опровергнута. Цель и задача земной цивилизации – не дать самой себя погубить, сохранить себя через своё развитие, совершенствование, гуманизацию. Не дать погубить единственную цивилизацию во Вселенной никаким внешним силам – ни планетарного, ни космического масштаба. Со временем заселять другие планеты, другие звёздные системы, другие галактики. Задача человечества – обеспечить своё существование до тех пор, пока существует Космос. То есть – вечно.
Небо.
Горы.
Небо.
Горы.
Необъятные просторы с недоступной высоты. Пашни в шахматном порядке, три зеленые палатки, две случайные черты. От колодца до колодца желтая дорога вьется, к ней приблизиться придется - вот деревья и кусты. Свист негромкий беззаботный, наш герой, не видный нам, движется бесповоротно. Кадры, в такт его шагам, шарят взглядом флегматичным по окрестностям, типичным в нашей средней полосе. Тут осина, там рябина, вот и клен во всей красе.
Зелень утешает зренье. Монотонное движенье даже лучше, чем покой, успокаивает память. Время мерится шагами. Чайки вьются над рекой. И в зеленой этой гамме...
- Стой.
Он стоит, а оператор, отделяясь от него, методично сводит в кадр вид героя своего. Незавидная картина: неопрятная щетина, второсортный маскхалат, выше меры запыленный. Взгляд излишне просветленный, неприятный чем-то взгляд.
Зритель видит дезертира, беглеца войны и мира, видит словно сквозь прицел. Впрочем, он покуда цел. И глухое стрекотанье аппарата за спиной - это словно обещанье, жизнь авансом в час длиной. Оттого он смотрит чисто, хоть не видит никого, что рукою сценариста сам Господь хранит его. Ну, обыщут, съездят в рожу, ну, поставят к стенке - все же, поразмыслив, не убьют. Он пойдет, точней, поедет к окончательной победе...
Впрочем, здесь не Голливуд. Рассуждением нехитрым нас с тобой не проведут.
Рожа.
Титры.
Рожа.
Титры.
Тучи по небу плывут.
2.
Наш герой допущен в банду на урезанных правах. Банда возит контрабанду - это знаем на словах. Кто не брезгует разбоем, отчисляет в общий фонд треть добычи. Двое-трое путешествуют на фронт, разживаясь там оружьем, камуфляжем и едой. Чужд вражде и двоедушью мир общины молодой.
Каждый здесь в огне пожарищ многократно выживал потому лишь, что товарищ его спину прикрывал. В темноте и слепоте мы будем долго прозябать... Есть у нас, однако, темы, что неловко развивать.
Мы ушли от киноряда - что ж, тут будет череда экспозиций то ли ада, то ли страшного суда. В ракурсе, однако, странном пусть их ловит объектив, параллельно за экраном легкий пусть звучит мотив.
Как вода течет по тверди, так и жизнь течет по смерти, и поток, не видный глазу, восстанавливает мир. Пусть непрочны стены храма, тут идет другая драма, то, что Гамлет видит сразу, ищет сослепу Шекспир.
Вечер.
Звезды.
Синий полог.
Пусть не Кубрик и не Поллак, а отечественный мастер снимет синий небосклон, чтоб дышал озоном он. Чтоб душа рвалась на части от беспочвенного счастья, чтоб кололи звезды глаз.
Наш герой не в первый раз в тень древесную отходит, там стоит и смотрит вдаль. Ностальгия, грусть, печаль - или что-то в том же роде.
Он стоит и смотрит. Боль отступает понемногу. Память больше не свербит. Оператор внемлет Богу. Ангел по небу летит. Смотрим - то ль на небо, то ль на кремнистую дорогу.
Тут подходит атаман, сто рублей ему в карман.
3.
- Табачку?
- Курить я бросил.
- Что так?
- Смысла в этом нет.
- Ну смотри. Наступит осень, наведет тут марафет. И одно у нас спасенье...
- Непрерывное куренье?
- Ты, я вижу, нигилист. А представь - стоишь в дозоре. Вой пурги и ветра свист. Вахта до зари, а зори тут, как звезды, далеки. Коченеют две руки, две ноги, лицо, два уха... Словом, можешь сосчитать. И становится так глухо на душе, твою, блин, мать! Тут, хоть пальцы плохо гнутся, хоть морзянкой зубы бьются, достаешь из закутка...
- Понимаю.
- Нет. Пока не попробуешь, не сможешь ты понять. Я испытал под огнем тебя. Ну что же, смелость - тоже капитал. Но не смелостью единой жив пожизненный солдат. Похлебай болотной тины, остуди на льдине зад. Простатиты, геморрои не выводят нас из строя. Нам и глист почти что брат.
- А в итоге?
- Что в итоге? Час пробьет - протянешь ноги. А какой еще итог? Как сказал однажды Блок, вечный бой. Покой нам только... да не снится он давно. Балерине снится полька, а сантехнику - говно. Если обратишь вниманье, то один, блин, то другой затрясет сквозь сон ногой, и сплошное бормотанье, то рычанье, то рыданье. Вот он, братец, вечный бой.
- Страшно.
- Страшно? Бог с тобой. Среди пламени и праха я искал в душе своей теплую крупицу страха, как письмо из-за морей. Означал бы миг испуга, что жива еще стезя...
- Дай мне закурить. Мне...
- Туго? То-то, друг. В бою без друга ну, практически, нельзя. Завтра сходим к федералам, а в четверг - к боевикам. В среду выходной. Авралы надоели старикам. Всех патронов не награбишь...
- И в себя не заберешь.
- Ловко шутишь ты, товарищ, тем, наверно, и хорош. Славно мы поговорили, а теперь пора поспать. Я пошел, а ты?
- В могиле буду вволю отдыхать.
- Снова шутишь?
- Нет, пожалуй.
- Если нет, тогда не балуй и об этом помолчи. Тут повалишься со стула - там получишь три отгула, а потом небесный чин даст тебе посмертный номер, так что жив ты или помер...
- И не выйдет соскочить?
- Там не выйдет, тут - попробуй. В добрый час. Но не особо полагайся на пейзаж. При дворе и на заставе - то оставят, то подставят; тут продашь - и там продашь.
- Я-то не продам.
- Я знаю. Нет таланта к торговству. Погляди, луна какая! видно камни и траву. Той тропинкой близко очень до Кривого арыка. В добрый час.
- Спокойной ночи. Может, встретимся.
- Пока.
4.
Ночи и дни коротки - как же возможно такое? Там, над шуршащей рекою, тают во мгле огоньки. Доски парома скрипят, слышится тихая ругань, звезды по Млечному кругу в медленном небе летят. Шлепает где-то весло, пахнет тревогой и тиной, мне уже надо идти, но, кажется, слишком светло.
Контуром черным камыш тщательно слишком очерчен, черным холстом небосвод сдвинут умеренно вдаль, жаворонок в трех шагах как-то нелепо доверчив, в теплой и мягкой воде вдруг отражается сталь.
Я отступаю на шаг в тень обессиленной ивы, только в глубокой тени мне удается дышать. Я укрываюсь в стволе, чтоб ни за что не смогли вы тело мое опознать, душу мою удержать.
Ибо становится мне тесной небес полусфера, звуки шагов Агасфера слышу в любой стороне. Время горит, как смола, и опадают свободно многия наши заботы, многия ваши дела.
Так повзрослевший отец в доме отца молодого видит бутылочек ряд, видит пеленок стопу. Жив еще каждый из нас. В звуках рождается слово. Что ж ты уходишь во мглу, прядь разминая на лбу?
В лифте, в стоячем гробу, пробуя опыт паденья, ты в зеркалах без зеркал равен себе на мгновенье. Но открывается дверь и загорается день, и растворяешься ты в спинах идущих людей...
5.
Он приедет туда, где прохладные улицы, где костел не сутулится, где в чешуйках вода. Где струится фонтан, опадая овалами, тает вспышками алыми против солнца каштан.
Здесь в небрежных кафе гонят кофе по-черному, здесь Сезанн и Моне дышат в каждом мазке, здесь излом кирпича веет зеленью сорною, крыши, шляпы, зонты отступают к реке.
Разгорается день. Запускается двигатель, и автобус цветной, необъятный, как мир, ловит солнце в стекло, держит фары навыкате, исчезая в пейзаже, в какой-то из дыр.
И не надо твердить, что сбежать невозможно от себя, ибо нету другого пути, как вводить и вводить - внутривенно, подкожно этот птичий базар, этот рай травести.
Так давай, уступи мне за детскую цену этот чудный станок для утюжки шнурков, этот миксер, ничто превращающий в пену, этот таймер с заводом на пару веков.
Отвлеки только взгляд от невнятной полоски между небом и гаснущим краем реки. Серпантин, а не серп, и не звезды, а блёстки пусть нащупает взгляд. Ты его отвлеки -
отвлеки, потому что татары и Рюрик, Киреевский, Фонвизин, Сперанский, стрельцы, ядовитые охра и кадмий и сурик, блядовитые дети и те же отцы, Аввакум с распальцовкой и Никон с братвою, царь с кошачьей башкой, граф с точеной косой, три разбитых бутылки с водою живою, тупорылый медведь с хитрожопой лисой, Дима Быков, Тимур - а иначе не выйдет, потому что, браток, по-другому нельзя, селезенка не знает, а печень не видит, потому что генсеки, татары, князья, пусть я так не хочу, а иначе не слышно.
Пусть иначе не слышно - я так не хочу. Что с того, что хомут упирается в дышло? Я не дышлом дышу. Я ученых учу.
Потому что закат и Георгий Иванов. И осталось одно - плюнуть в Сену с моста. Ты плыви, мой плевок, мимо башенных кранов, в океанские воды, в иные места...
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
