Что там такое с Антоном случилось? Бежит по тропинке вдоль речки, руками машет, споткнулся, упал, вскочил, опять несётся, как будто за ним гонится кто-то.
– Что случилось?
– Это они!..
– Кто они?
– Ну, эти – "инопланетяне", экспериментаторы.
– Где они, что тебе привиделось?
– Сейчас я шёл с Гордеем вдоль речки. Спрашивал его, когда он начнёт Фоке печку перекладывать и не возьмёт ли меня в подмастерье. Очень уж мне захотелось печное дело освоить. И Гордею бы помог, и Фоке в благодарность за приют. Гордей сказал, что послезавтра можно будет начать. Сказал, что, вообще-то тебя в подмастерье намечал, но есть, мол, смысл вас чередовать, чтобы оба это дело освоили. Ты останешься пока кирпичи формовать, а на следующем заказе сменимся. Расстались с ним, и я обратно пошёл. Дошёл примерно до ивы, что на берегу растёт, и вдруг почувствовал какой-то звон в ушах, и впереди, прямо передо мной, какое-то свечение стало видно, хотя до этого его не было. Остановился. Спереди как будто круг какой очерчен, метров двадцать в диаметре. Я как раз на его краю остановился. Как будто от земли это свечение какой-то двадцатиметровой в диаметре колонной вверх идёт. Голубоватого цвета, прозрачное. Сделал шаг к центру этого круга, звон в ушах немного усилился, а центральная часть колонны стала как бы ярче и плотнее. А ещё – в глазах появились те же звёзды, летящие мне навстречу, как в тот первый раз, когда это всё началось. Для пробы сделал ещё один шаг – все эти ощущения усилились. Поспешил выйти из круга, обошёл его по краю и скорей к тебе. Думаю, что это тоннель обратно, в наше время.
– Но до этого же вы проходили, ничего ведь не было?
– Да, мы с Гордеем там только что прошли, и он там же проходил, когда к нам шёл. Ничего не было. То есть, как будто реакция именно на меня была, на одного, чтобы без Гордея. Пойдём туда скорей.
– Сейчас пойдём, я только дров в печь подложу, а то остатки прогореть могут, температурный режим нарушим.
Артём несколько намеренно всё делал неспешно, давал себе время и возможность собраться с мыслями. В том, что Антону это не привиделось, он был абсолютно уверен. Рано или поздно, но это когда-то должно было произойти. Как и когда это случится, каким образом они вернутся назад, он, конечно, не представлял. Но вот Антон рассказал о светящейся колонне, и всё, никаких вопросов нет – это приглашение вернуться домой.
Пошли по тропинке вдоль речки. Шли молча, ни о чём как-то не говорилось, каждый был погружён в собственные мысли.
– Вот здесь. Сейчас я буду входить в эту световую колонну, а ты смотри.
Артём остановился на тропинке, а Антон пошёл дальше. Шагов через десять пошёл медленней, видимо, стал подходить ближе к тому месту, где он это явление в прошлый раз обнаружил. Вот он почти остановился, стал передвигаться маленькими шажками. Показал руками на уши – звон услышал, показал жестом, что видит границы круга. Постоял ещё несколько секунд, потом сделал несколько шагов назад, пятком, развернулся и поспешил к Артёму.
– Ну, что, видел?
– Нет, мне ничего не было видно. А ты видел свечение?
– Да, опять такая же колонна, диаметром метров двадцать, голубоватого цвета. В ушах звон. Делаешь шаг вперёд, в глазах появляются летящие на тебя звёзды, а в центре колонна становится как бы плотнее, как бы показывает, что туда надо идти. Всё как в тот раз. Пойдём теперь вместе.
Подошли к тому месту. Антон взял Артёма за руку. Сделали шаг, другой – никакого свечения, звона в ушах нет.
– Странно. Только что было. Вот что, давай отступим назад, а потом ты один попробуешь.
Отошли назад, и Артём опять, уже один, без Антона сделал несколько шагов вперёд. И вот он услышал звон в ушах, и свечение увидел. Сделал вперёд ещё пару маленьких шажков – свечение в центре колонны стало плотнее, увидел летящие на тебя звёзды, как тогда, в лифте. Вернулся обратно.
– А ты свечение видел?
– Нет, ничего не видел. Видимо, порядок такой – видит только тот, кто в круг вступает, и ещё – в круг можно входить только по одному.
– Да, выходит, что так. Ну, что, Антон, как говорится, с Богом. Пойдёшь первый?
– Артём, я решил немного здесь задержаться.
– Это ещё что за новость?
– Тут несколько причин. На днях с Гордеем начнём Фоме печку перекладывать. Я же уже договорился, что подмастерьем у него буду. У нас обжиг партии кирпичей не закончен, процесс же нельзя прерывать, огонь надо регулярно поддерживать, ещё суток двое, я за этим прослежу. Круглосуточно одному с этим не управиться, в сон сморит, так я Гордея попрошу, чтобы меня Матвейка днём немного подменял. Да и вообще, у нас столько заказов по деревне на кладку печей... Я решил до холодов здесь остаться. Если честно, мне здесь понравилось. Печное дело бы освоил. У Гордея дочка Ульяна скоро подрастёт – женился бы на ней, своё хозяйство завели. В общем, ничего я пока окончательно не решил. Вот что. Я заготовил два кусочка бересты, на одном я номер своего сотового телефона угольком нацарапал, вот, возьми. На втором твой номер напишем, это мне останется. Как вернусь, так я тебе сразу позвоню.
– Что ж, Антон. Это твоё решение. Ни отговаривать, ни убеждать тебя не стану. Я очень рад, что мы с тобой встретились, хотя и в таких вот обстоятельствах. Хотя, видимо, вот только здесь и могли состояться эти наши беседы и могли быть друг с другом откровенными. Может, у этих "экспериментаторов" и был именно в этом их замысел – свести нас здесь, в этой деревне, чтобы мы могли открыто и честно друг с другом поговорить. Хотя, зачем им это? Пока так загадкой и остаётся.
– Артём, у меня к тебе просьба. Как вернёшься – начни эту нашу историю описывать, все наши беседы. Напиши об этом книжку. Пообещай мне это.
– Хорошо, Антон, я это сделаю. Вот возьми зажигалку, подаришь её от меня Гордею. Когда он начал было с помощью кресала огонь в печке для обжига разводить, а я зажигалкой растопку зажёг – так он сильно удивился: вельми добръ кресало.
– Передам. Ну, всё, ступай.
Хотели было пожать друг другу руки, но, как и тогда, при встрече, крепко обнялись. Больше уже ничего друг другу не сказали, боялись – голос сорвётся, выдаст подступившие слёзы.
Артём шагнул вперёд. В ушах зазвенело, обозначилась колонна голубого света. Сделал несколько уверенных шагов к центру – увидел летящие навстречу звёзды, центр колонны стал плотнее, ярко-синего цвета. Сделал ещё пару шагов. До синего столба в центре остался только один шаг. Оглянулся назад – Антон стоит на тропинке, одобрительно махнул рукой: иди. Артём сделал шаг вперёд, потерял сознание...
...............
Открыл глаза. Сидит в кресле перед журнальным столиком, на нём вскрытая банка пива, несколько открытых пакетиков с чипсами, сухариками, орешками. Телевизор включен, спортивная программа, какой-то футбольный матч. Рядом с креслом – полиэтиленовый пакет, в нём ещё пять банок, свёртки с продуктами – колбаса, сыр, хлеб. Что-то, вздремнул что ли? Сколько времени? Полез в нагрудный карман рубашки за сотовым – 11 августа, 19-10, менее часа, как из магазина вышел. Минут, наверное, пятнадцать поспал. Совсем, почему-то, не помнится, как в кресле оказался. Какие-то обрывки сна в голове крутятся – деревня, внизу речка протекает, какие-то беседы. Так, а что это в кармане вместе с сотовым лежало? Полез в карман, достал – небольшой кусочек берёзовой бересты. Откуда это?!.. Что-то нацарапано, какие-то цифры... Вроде бы, похоже на номер сотового. Попробую-ка набрать... Гудок, ещё гудок... "Вызываемый вами абонент находится вне зоны доступа"...
"Вне зоны доступа"... Артём всё вспомнил – и лесную поляну, и деревню, и Гордея, и беседы с Антоном, их расставание. Поспешил в свой рабочий уголок к компьютерному столику, включил компьютер. Пока так всё свежо в памяти, надо сделать хотя бы общие наброски этих бесед, потом и детали восстановить можно будет. Вернётся Антон или нет, но его завещание обязательно будет исполнено.
Ниоткуда с любовью, надцатого мартобря,
дорогой, уважаемый, милая, но неважно
даже кто, ибо черт лица, говоря
откровенно, не вспомнить, уже не ваш, но
и ничей верный друг вас приветствует с одного
из пяти континентов, держащегося на ковбоях;
я любил тебя больше, чем ангелов и самого,
и поэтому дальше теперь от тебя, чем от них обоих;
поздно ночью, в уснувшей долине, на самом дне,
в городке, занесенном снегом по ручку двери,
извиваясь ночью на простыне -
как не сказано ниже по крайней мере -
я взбиваю подушку мычащим "ты"
за морями, которым конца и края,
в темноте всем телом твои черты,
как безумное зеркало повторяя.
1975 - 1976
* * *
Север крошит металл, но щадит стекло.
Учит гортань проговаривать "впусти".
Холод меня воспитал и вложил перо
в пальцы, чтоб их согреть в горсти.
Замерзая, я вижу, как за моря
солнце садится и никого кругом.
То ли по льду каблук скользит, то ли сама земля
закругляется под каблуком.
И в гортани моей, где положен смех
или речь, или горячий чай,
все отчетливей раздается снег
и чернеет, что твой Седов, "прощай".
1975 - 1976
* * *
Узнаю этот ветер, налетающий на траву,
под него ложащуюся, точно под татарву.
Узнаю этот лист, в придорожную грязь
падающий, как обагренный князь.
Растекаясь широкой стрелой по косой скуле
деревянного дома в чужой земле,
что гуся по полету, осень в стекле внизу
узнает по лицу слезу.
И, глаза закатывая к потолку,
я не слово о номер забыл говорю полку,
но кайсацкое имя язык во рту
шевелит в ночи, как ярлык в Орду.
1975
* * *
Это - ряд наблюдений. В углу - тепло.
Взгляд оставляет на вещи след.
Вода представляет собой стекло.
Человек страшней, чем его скелет.
Зимний вечер с вином в нигде.
Веранда под натиском ивняка.
Тело покоится на локте,
как морена вне ледника.
Через тыщу лет из-за штор моллюск
извлекут с проступившем сквозь бахрому
оттиском "доброй ночи" уст,
не имевших сказать кому.
1975 - 1976
* * *
Потому что каблук оставляет следы - зима.
В деревянных вещах замерзая в поле,
по прохожим себя узнают дома.
Что сказать ввечеру о грядущем, коли
воспоминанья в ночной тиши
о тепле твоих - пропуск - когда уснула,
тело отбрасывает от души
на стену, точно тень от стула
на стену ввечеру свеча,
и под скатертью стянутым к лесу небом
над силосной башней, натертый крылом грача
не отбелишь воздух колючим снегом.
1975 - 1976
* * *
Деревянный лаокоон, сбросив на время гору с
плеч, подставляет их под огромную тучу. С мыса
налетают порывы резкого ветра. Голос
старается удержать слова, взвизгнув, в пределах смысла.
Низвергается дождь: перекрученные канаты
хлещут спины холмов, точно лопатки в бане.
Средизимнее море шевелится за огрызками колоннады,
как соленый язык за выбитыми зубами.
Одичавшее сердце все еще бьется за два.
Каждый охотник знает, где сидят фазаны, - в лужице под лежачим.
За сегодняшним днем стоит неподвижно завтра,
как сказуемое за подлежащим.
1975 - 1976
* * *
Я родился и вырос в балтийских болотах, подле
серых цинковых волн, всегда набегавших по две,
и отсюда - все рифмы, отсюда тот блеклый голос,
вьющийся между ними, как мокрый волос,
если вьется вообще. Облокотясь на локоть,
раковина ушная в них различит не рокот,
но хлопки полотна, ставень, ладоней, чайник,
кипящий на керосинке, максимум - крики чаек.
В этих плоских краях то и хранит от фальши
сердце, что скрыться негде и видно дальше.
Это только для звука пространство всегда помеха:
глаз не посетует на недостаток эха.
1975
* * *
Что касается звезд, то они всегда.
То есть, если одна, то за ней другая.
Только так оттуда и можно смотреть сюда:
вечером, после восьми, мигая.
Небо выглядит лучше без них. Хотя
освоение космоса лучше, если
с ними. Но именно не сходя
с места, на голой веранде, в кресле.
Как сказал, половину лица в тени
пряча, пилот одного снаряда,
жизни, видимо, нету нигде, и ни
на одной из них не задержишь взгляда.
1975
* * *
В городке, из которого смерть расползалась по школьной карте,
мостовая блестит, как чешуя на карпе,
на столетнем каштане оплывают тугие свечи,
и чугунный лес скучает по пылкой речи.
Сквозь оконную марлю, выцветшую от стирки,
проступают ранки гвоздики и стрелки кирхи;
вдалеке дребезжит трамвай, как во время оно,
но никто не сходит больше у стадиона.
Настоящий конец войны - это на тонкой спинке
венского стула платье одной блондинки,
да крылатый полет серебристой жужжащей пули,
уносящей жизни на Юг в июле.
1975, Мюнхен
* * *
Около океана, при свете свечи; вокруг
поле, заросшее клевером, щавелем и люцерной.
Ввечеру у тела, точно у Шивы, рук,
дотянуться желающих до бесценной.
Упадая в траву, сова настигает мышь,
беспричинно поскрипывают стропила.
В деревянном городе крепче спишь,
потому что снится уже только то, что было.
Пахнет свежей рыбой, к стене прилип
профиль стула, тонкая марля вяло
шевелится в окне; и луна поправляет лучом прилив,
как сползающее одеяло.
1975
* * *
Ты забыла деревню, затерянную в болотах
залесенной губернии, где чучел на огородах
отродясь не держат - не те там злаки,
и доро'гой тоже все гати да буераки.
Баба Настя, поди, померла, и Пестерев жив едва ли,
а как жив, то пьяный сидит в подвале,
либо ладит из спинки нашей кровати что-то,
говорят, калитку, не то ворота.
А зимой там колют дрова и сидят на репе,
и звезда моргает от дыма в морозном небе.
И не в ситцах в окне невеста, а праздник пыли
да пустое место, где мы любили.
1975
* * *
Тихотворение мое, мое немое,
однако, тяглое - на страх поводьям,
куда пожалуемся на ярмо и
кому поведаем, как жизнь проводим?
Как поздно заполночь ища глазунию
луны за шторою зажженной спичкою,
вручную стряхиваешь пыль безумия
с осколков желтого оскала в писчую.
Как эту борзопись, что гуще патоки,
там не размазывай, но с кем в колене и
в локте хотя бы преломить, опять-таки,
ломоть отрезанный, тихотворение?
1975 - 1976
* * *
Темно-синее утро в заиндевевшей раме
напоминает улицу с горящими фонарями,
ледяную дорожку, перекрестки, сугробы,
толчею в раздевалке в восточном конце Европы.
Там звучит "ганнибал" из худого мешка на стуле,
сильно пахнут подмышками брусья на физкультуре;
что до черной доски, от которой мороз по коже,
так и осталась черной. И сзади тоже.
Дребезжащий звонок серебристый иней
преобразил в кристалл. Насчет параллельных линий
все оказалось правдой и в кость оделось;
неохота вставать. Никогда не хотелось.
1975 - 1976
* * *
С точки зрения воздуха, край земли
всюду. Что, скашивая облака,
совпадает - чем бы не замели
следы - с ощущением каблука.
Да и глаз, который глядит окрест,
скашивает, что твой серп, поля;
сумма мелких слагаемых при перемене мест
неузнаваемее нуля.
И улыбка скользнет, точно тень грача
по щербатой изгороди, пышный куст
шиповника сдерживая, но крича
жимолостью, не разжимая уст.
1975 - 1976
* * *
Заморозки на почве и облысенье леса,
небо серого цвета кровельного железа.
Выходя во двор нечетного октября,
ежась, число округляешь до "ох ты бля".
Ты не птица, чтоб улететь отсюда,
потому что как в поисках милой всю-то
ты проехал вселенную, дальше вроде
нет страницы податься в живой природе.
Зазимуем же тут, с черной обложкой рядом,
проницаемой стужей снаружи, отсюда - взглядом,
за бугром в чистом поле на штабель слов
пером кириллицы наколов.
1975 - 1976
* * *
Всегда остается возможность выйти из дому на
улицу, чья коричневая длина
успокоит твой взгляд подъездами, худобою
голых деревьев, бликами луж, ходьбою.
На пустой голове бриз шевелит ботву,
и улица вдалеке сужается в букву "У",
как лицо к подбородку, и лающая собака
вылетает из подоворотни, как скомканная бумага.
Улица. Некоторые дома
лучше других: больше вещей в витринах;
и хотя бы уж тем, что если сойдешь с ума,
то, во всяком случае, не внутри них.
1975 - 1976
* * *
Итак, пригревает. В памяти, как на меже,
прежде доброго злака маячит плевел.
Можно сказать, что на Юге в полях уже
высевают сорго - если бы знать, где Север.
Земля под лапкой грача действительно горяча;
пахнет тесом, свежей смолой. И крепко
зажмурившись от слепящего солнечного луча,
видишь внезапно мучнистую щеку клерка,
беготню в коридоре, эмалированный таз,
человека в жеваной шляпе, сводящего хмуро брови,
и другого, со вспышкой, чтоб озарить не нас,
но обмякшее тело и лужу крови.
1975 - 1976
* * *
Если что-нибудь петь, то перемену ветра,
западного на восточный, когда замерзшая ветка
перемещается влево, поскрипывая от неохоты,
и твой кашель летит над равниной к лесам Дакоты.
В полдень можно вскинуть ружьё и выстрелить в то, что в поле
кажется зайцем, предоставляя пуле
увеличить разрыв между сбившемся напрочь с темпа
пишущим эти строки пером и тем, что
оставляет следы. Иногда голова с рукою
сливаются, не становясь строкою,
но под собственный голос, перекатывающийся картаво,
подставляя ухо, как часть кентавра.
1975 - 1976
* * *
...и при слове "грядущее" из русского языка
выбегают черные мыши и всей оравой
отгрызают от лакомого куска
памяти, что твой сыр дырявой.
После стольких лет уже безразлично, что
или кто стоит у окна за шторой,
и в мозгу раздается не неземное "до",
но ее шуршание. Жизнь, которой,
как дареной вещи, не смотрят в пасть,
обнажает зубы при каждой встрече.
От всего человека вам остается часть
речи. Часть речи вообще. Часть речи.
1975
* * *
Я не то что схожу с ума, но устал за лето.
За рубашкой в комод полезешь, и день потерян.
Поскорей бы, что ли, пришла зима и занесла всё это —
города, человеков, но для начала зелень.
Стану спать не раздевшись или читать с любого
места чужую книгу, покамест остатки года,
как собака, сбежавшая от слепого,
переходят в положенном месте асфальт.
Свобода —
это когда забываешь отчество у тирана,
а слюна во рту слаще халвы Шираза,
и, хотя твой мозг перекручен, как рог барана,
ничего не каплет из голубого глаза.
1975-1976
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
