Как песок сквозь пальцы,
Что же будет дальше?
Слов немая стая
Просто исчезает... (Би2 «Песок»)
Над расплавленным серебром моря встает солнце. Встает с трудом, и от натуги, видимо, оно такое красное, что кажется даже отекшим, помятым - таким бывает лицо после беспробудной пьянки. Как-то по "Discovery" краем глаза видел передачу о полезности для зрения наблюдать рассвет. Кто-то даже прозрел после таких процедур… Прозрел...
Вика хрипло стонет, ломает пальцы об его спину, извивается змеей. Я не могу на них смотреть, но не в силах оторвать взгляд. Сердце выплевывает толчками в кровь: «сука», «сука», «сука», «сука»… В унисон с викиными стонами-всхлипами, ее экстазом. Когда-то мне невыразимо нравилось видеть, как меняется викино лицо от каждого моего движения внутри нее. Теперь это лицо вызывает только брезгливое отвращение и ненависть, ослепляющую меня. Вызывает это блевотное слово - блядь...
Солнце слепит глаза. До слез. Они собираются в уголках глаз, накапливаются, стекают по щекам. Но я продолжал тупо смотреть вперед… Тупо...
Подойти, оторвать их друг от друга, дать обоим в морду. Со всей силы. Со всей яростью, от которой кровь закипает в жилах, и даже кажется, я сварюсь изнутри в этой буйной крови. Бить их. Но более - эту тварь, так легко предавшую самое дорогое. Бить ... Убить.
Руками зачерпываю холодный песок. Тот легко просеивается сквозь пальцы. Кажется, что с собой он забирает какую-то часть меня, и она утекает в землю. Безвозвратно…
Ярость. Ненависть. А между ними – острые иглы боли. Они терзают меня, как торнадо, но я продолжаю сидеть в кресле и наблюдать за своей девушкой, совокупляющейся с тем, кто оказался для нее лучше меня, или просто попал в то время и место. Сознание словно раздвоено, будто по мне провели катаной сверху вниз: одна часть меня корчится в буре эмоций, вторая же цинично комментирует: «О, так вот как тебе нравится... Вот как надо делать...».
Снова и опять погружаю ладони в песок и набирал полные горсти. А песок опять и снова утекает в землю…
Встать и уйти. Собрать ее вещи и вышвырнуть их вместе с ней из своего дома, из своей жизни, из своего сердца. Не могу пошевелиться... Тело странно тяжелое, как будто и не мое вовсе, а какого-то уже окоченевшего мертвяка.
Солнце медленно поднимается все выше, словно нехотя приступает к своей работе. А может, работа эта и вовсе нелюбимой: свети, согревай, а никто тебе даже «спасибо» не скажет…
Вика замечает меня первой. С таким ужасом смотрит, будто перед ней оживший мертвец. И этот тоже оглядывается. Несколько минут молча смотрим друг на друга. Потом темнота. Зовущая... Омутом затягивающая в пушающую глубину. Когда я прихожу в себя, викиного любовника уже нет в комнате. И она смотрит на меня странно, словно мы с ней совершенно незнакомы.
Песок приятно холодит пальцы, хочется упасть в него лицом. Вот бы вместо песка упасть лицом в снег. Снег - анестезия природы…
Вика напугана, плачет и уверяет меня, что видела моего двойника, сидящего в кресле и наблюдающего, как мы с ней занимаемся любовью. Лживая, изобретательная, похотливая тварь. Думает, что мне так легко задурить голову... Потом она прекращает плакать. Потом она перестает быть. Самое важное между нами рухнуло, как дом, в который попала бомба. Моя любовь - Хиросима в припорошенных пылью обломках.
Я беру песок ладонями и пересыпаю из одной в другую. Солнце медленно и верно идет навстречу сну, которым уже забылся мой доппельгангер*…
2006
* Доппельгангер- страшный двойник, спящий на грани смерти и жизни, собравший в себя все зло и агрессивность реальной личности.
Потому что искусство поэзии требует слов,
я - один из глухих, облысевших, угрюмых послов
второсортной державы, связавшейся с этой,-
не желая насиловать собственный мозг,
сам себе подавая одежду, спускаюсь в киоск
за вечерней газетой.
Ветер гонит листву. Старых лампочек тусклый накал
в этих грустных краях, чей эпиграф - победа зеркал,
при содействии луж порождает эффект изобилья.
Даже воры крадут апельсин, амальгаму скребя.
Впрочем, чувство, с которым глядишь на себя,-
это чувство забыл я.
В этих грустных краях все рассчитано на зиму: сны,
стены тюрем, пальто, туалеты невест - белизны
новогодней, напитки, секундные стрелки.
Воробьиные кофты и грязь по числу щелочей;
пуританские нравы. Белье. И в руках скрипачей -
деревянные грелки.
Этот край недвижим. Представляя объем валовой
чугуна и свинца, обалделой тряхнешь головой,
вспомнишь прежнюю власть на штыках и казачьих нагайках.
Но садятся орлы, как магнит, на железную смесь.
Даже стулья плетеные держатся здесь
на болтах и на гайках.
Только рыбы в морях знают цену свободе; но их
немота вынуждает нас как бы к созданью своих
этикеток и касс. И пространство торчит прейскурантом.
Время создано смертью. Нуждаясь в телах и вещах,
свойства тех и других оно ищет в сырых овощах.
Кочет внемлет курантам.
Жить в эпоху свершений, имея возвышенный нрав,
к сожалению, трудно. Красавице платье задрав,
видишь то, что искал, а не новые дивные дивы.
И не то чтобы здесь Лобачевского твердо блюдут,
но раздвинутый мир должен где-то сужаться, и тут -
тут конец перспективы.
То ли карту Европы украли агенты властей,
то ль пятерка шестых остающихся в мире частей
чересчур далека. То ли некая добрая фея
надо мной ворожит, но отсюда бежать не могу.
Сам себе наливаю кагор - не кричать же слугу -
да чешу котофея...
То ли пулю в висок, словно в место ошибки перстом,
то ли дернуть отсюдова по морю новым Христом.
Да и как не смешать с пьяных глаз, обалдев от мороза,
паровоз с кораблем - все равно не сгоришь от стыда:
как и челн на воде, не оставит на рельсах следа
колесо паровоза.
Что же пишут в газетах в разделе "Из зала суда"?
Приговор приведен в исполненье. Взглянувши сюда,
обыватель узрит сквозь очки в оловянной оправе,
как лежит человек вниз лицом у кирпичной стены;
но не спит. Ибо брезговать кумполом сны
продырявленным вправе.
Зоркость этой эпохи корнями вплетается в те
времена, неспособные в общей своей слепоте
отличать выпадавших из люлек от выпавших люлек.
Белоглазая чудь дальше смерти не хочет взглянуть.
Жалко, блюдец полно, только не с кем стола вертануть,
чтоб спросить с тебя, Рюрик.
Зоркость этих времен - это зоркость к вещам тупика.
Не по древу умом растекаться пристало пока,
но плевком по стене. И не князя будить - динозавра.
Для последней строки, эх, не вырвать у птицы пера.
Неповинной главе всех и дел-то, что ждать топора
да зеленого лавра.
Декабрь 1969
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
