Иногда меня охватывает страх. Маленький, потный, от желудка идущий, страх. Я, ведь, худо-бедно, художник. В России художнику – смутно. В России нет культурного слоя, нет тех, кто вкладывает деньги в искусство, которое нравится, нет оценщиков. Не тех, кто раскручивает, а тех, кто ОЦЕНИВАЕТ. Тех, кто может сказать, кому ИНТЕРЕСНО сказать: «Тут ты, брат, чего-то не того… А вот тут – неплохо…» Нет СЛОЯ. В Европе тоже, кажись, нету уже слоя. Но там – успех и раскрутка. Там – аукционы, коллекционеры, шум, престиж. Иногда становится страшно. В самой глубине души, в самой тайной, тщеславной её части. «Я хочу успеха» – шепчет мне моя ДУШОНКА. А кто ж его не хочет?
А для успеха нужна раскрутка, искусства не нужно. Энди Уорхол и Дима Пригов тому доказательством. Для успеха нужно проституировать себя. Делать не то, что хочешь, а то, что требуется. Рисовать дрянь позаковыристее. Тусоваться. Лезть со своим «Здрассте» чёрт знает к кому, ко всякой швали.
И, главное, как выясняется, – нужно торговать своей душой. Нужно говорить то, что принято говорить в Европе, а не то, что думаешь на самом деле. Чтобы пустили. Нужно грязно ругать Россию за некие её, определённые к руганию, свойства. А я не могу ругать Россию за то, чего в ней нет. А надо. И появляется страх – не будет ничего у тебя, товарищ. Просто интересоваться тобой не будут – и всё. Коли не хочешь стать на панель.
Проще тем, кто – профессионально не знает России. Тем, кто прокрутил жизнь по тусовкам и кабакам, кто видел Россию издали, как толпу подростков и пьянчуг. Те могут говорить всё, что надо. Их совесть чиста – они просто не знают. А я, худо-бедно, – инженер. Я поездил, потёрся, я знаю тех, кто живёт в этой стране. И я научен несложным, но весьма полезным инженерным правилам проверки достоверности. Я привык читать мнение оппонентов и оценивать его всерьёз – а вдруг и правы.
Я на шкуре своей узнал, какова она, Россия. Вороватая. Но сильная. Упрямая. Обиженная. С огромным слоем бездельников и проходимцев. С ещё большим слоем тех, кто трудится, тех, кто «п…рдит, но не сдаётся», работает, кряхтит, курит в углах, упирается в железку и копит злость. На своих. На сукиных детей. На родных, посконных своих лгунов, воров, подевропников и чиновников. Которая сильно обиделась сейчас на откровенно и нагло лгущую Европу, да на тех, орущих «Слава хэроям!» и выбрасывающих вытянутую руку перед собой.
Макаревичам проще. Они могут лгать, потому что не знают правды. А я не могу. Если я начну лгать, я загублю свою душу.
И надо плюнуть на всё. Ну, не художник ты – и успокойся! Не будет ничего – и ладно.
А потом приходит стыд. Господи, прости Ты меня, грешного! Успеха захотел! Славы. Господи, прости меня, мелкого!
И – по морде себе отвешиваешь согласно тщеславию собственному – работай, сука! Живи, как человек! Данте иллюстрируешь, скотина тщеславная, а думаешь о чём?
И страх проходит на некоторое время.
Видишь, наша Родина в снегу.
Напрочь одичалые дворы
и автобус жёлтый на кругу —
наши новогодние дары.
Поднеси грошовую свечу,
купленную в Риге в том году, —
как сумею сердце раскручу,
в белый свет, прицелясь, попаду.
В белый свет, как в мелкую деньгу,
медный неразменный талисман.
И в автобус жёлтый на кругу
попаду и выверну карман.
Родина моя галантерей,
в реках отразившихся лесов,
часовые гирьки снегирей
подтяни да отопри засов,
едут, едут, фары, бубенцы.
Что за диво — не пошла по шву.
Льдом свела, как берега, концы.
Снегом занесла разрыв-траву.
1988
2
И в минус тридцать, от конфорок
не отводя ладоней, мы —
«спасибо, что не минус сорок» —
отбреем панику зимы.
Мы видим чёрные береты,
мы слышим шутки дембелей,
и наши белые билеты
становятся ещё белей.
Ты не рассчитывал на вечность,
души приблудной инженер,
в соблазн вводящую конечность
по-человечески жалел.
Ты головой стучался в бубен.
Но из игольного ушка
корабль пустыни «все там будем» —
шепнул тебе исподтишка.
Восславим жизнь — иной предтечу!
И, с вербной веточкой в зубах,
военной технике навстречу
отважимся на двух горбах.
Восславим розыгрыш, обманку,
странноприимный этот дом.
И честертонову шарманку
во все регистры заведём.
1990
3
Рождение. Школа. Больница.
Столица на липком снегу.
И вот за окном заграница,
похожа на фольгу-фольгу,
цветную, из комнаты детской,
столовой и спальной сиречь,
из прошлой навеки, советской,
которую будем беречь
всю жизнь. И в музее поп-арта
пресыщенной черни шаги
нет-нет да замедлит грин-карта
с приставшим кусочком фольги.
И голубь, от холода сизый,
взметнётся над лондонским дном
над телом с просроченной визой
в кармане плаща накладном.
И призрачно вспыхнет держава
над еврокаким-нибудь дном,
и бобби смутят и ажана
корявые нэйм и преном.
А в небе, похлеще пожара,
и молот, и венчик тугой
колосьев, и серп, и держава
со всею пенькой и фольгой.
1992
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
