Они сидели в маленькой уютной гостиной и пили чай с экзотическим тортом из сливок и ананаса. Ванечка, самый младший из гостей – ему на днях стукнуло девятнадцать – чихнул, и тогда хозяин дома, Санек Ухтомский, принес из кухни банку малинового варенья.
- Машенька сама варила, - объявил он и поставил варенье поближе к Ванечке. – Здесь еще лимонник добавлен, так что – лучшее лекарство!
- Да, Манечка твоя – золото, - сказал Соболев, помешивая чай, так что желтое колесико лимона кружилось не переставая. – И почему я сам на ней не женился?
Ухтомский широко заулыбался:
- У Маши – совершенный вкус. И посему выбрала она меня.
На этот раз добродушно хохотнул Соболев.
- Ты неисправим! Все тот же самовлюбленный нарцисс, что и в институте. И я по-прежнему не понимаю, что она в тебе нашла.
- Раз любит, значит, нашла, - объяснил Ванечка и снова чихнул.
- Ой, Ванечка, ты до сих пор без варенья! – воскликнул Ухтомский. – Сейчас Маша вернется, услышит, как ты чихаешь, увидит закрытую банку и задаст мне!
- Взбучку? – уточнил молчавший до сих пор Андрей Андреевич.
- Еще какую! – гордо подтвердил Ухтомский и поддел ножом не хотевшую провернуться крышку. Нож соскочил, банка выскользнула из рук, боком проехала по скатерти, и расписная чашечка тонкого английского фарфора упала к его ногам, разлетевшись на много-много мелких расписных и по-прежнему тонких осколков.
Наступила пауза.
Ухтомский поставил банку и молча пошел за веником. Когда он вернулся, его встретило сочувственное внимание. Соболев взглянул на часы и сказал:
- Маша придет через пять минут. У тебя есть время сделать вид, будто этой чашки вовсе не существовало.
- Зачем? – спросил Ухтомский, заметая осколки.
- Как зачем? А взбучка?
- Да ну вас! Ничего мне Маша не скажет. Она меня поцелует и попросит не расстраиваться по пустякам.
В этот момент затренькал дверной звонок. Сидевший ближе всех к прихожей Андрей Андреевич пошел открывать.
- О, Мария Павловна! Приветствую! – немедленно раздался его баритон за полузакрытой дверью.
Она вошла в комнату, румяная с мороза, шурша платьем, с двумя блестящими пакетами в руках. Андрей Андреевич нес остальные.
- Ну, здравствуйте, старики! – весело сказала она и бросила взгляд на коробку из-под торта. – Хоть кусочек оставили старосте курса?
- Маш, я чашку разбил.
Это был самый любимый машин сервиз, и Ухтомский решил не тянуть с объяснением. Гости напряженно уставились на хозяйку.
- Ой, да не расстраивайся ты по пустякам! – воскликнула Маша. – Иди сюда, дай, я тебя поцелую!
Скоро, скоро будет теплынь,
долголядые май-июнь.
Дотяни до них, доволынь.
Постучи по дереву, сплюнь.
Зренью зябкому Бог подаст
на развод золотой пятак,
густо-синим зальёт Белфаст.
Это странно, но это так.
2
Бенджамину Маркизу-Гилмору
Неподалёку от казармы
живёшь в тиши.
Ты спишь, и сны твои позорны
и хороши.
Ты нанят как бы гувернёром,
и час спустя
ужо возьмёт тебя измором
как бы дитя.
А ну вставай, учёный немец,
мосье француз.
Чуть свет и окне — готов младенец
мотать на ус.
И это лучше, чем прогулка
ненастным днём.
Поправим плед, прочистим горло,
читать начнём.
Сама достоинства наука
у Маршака
про деда глупого и внука,
про ишака —
как перевод восточной байки.
Ах, Бенджамин,
то Пушкин молвил без утайки:
живи один.
Но что поделать, если в доме
один Маршак.
И твой учитель, между нами,
да-да, дружок...
Такое слово есть «фиаско».
Скажи, смешно?
И хоть Белфаст, хоть штат Небраска,
а толку что?
Как будто вещь осталась с лета
лежать в саду,
и в небесах всё меньше света
и дней в году.
3. Баллимакода
За счастливый побег! — ничего себе тост.
Так подмигивай, скалься, глотай, одурев не
от виски с прицепом и джина внахлёст,
четверть века встречая в ирландской деревне.
За бильярдную удаль крестьянских пиров!
И контуженый шар выползает на пузе
в электрическом треске соседних шаров,
и улов разноцветный качается в лузе.
А в крови «Джонни Уокер» качает права.
Полыхает огнём то, что зыбилось жижей.
И клонится к соседней твоя голова
промежуточной масти — не чёрной, не рыжей.
Дочь трактирщика — это же чёрт побери.
И блестящий бретёр каждой бочке затычка.
Это как из любимейших книг попурри.
Дочь трактирщика, мало сказать — католичка.
За бумажное сердце на том гарпуне
над камином в каре полированных лавок!
Но сползает, скользит в пустоту по спине,
повисает рука, потерявшая навык.
Вольный фермер бубнит про навоз и отёл.
И, с поклоном к нему и другим выпивохам,
поднимается в общем-то где-то бретёр
и к ночлегу неблизкому тащится пёхом.
1992
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
