Здоро́вье — состояние любого живого организма, при котором он в целом и все его органы способны полностью выполнять свои функции...
Википедия
У Булгакова убийцей выскакивала из-за угла любовь, неожиданная и прекрасная. В моём же случае не то чтоб из-за угла, но в очень неподходящее время, второго января, в собственной квартире, и не чтоб выскочил, а позвонил врач с сообщением, что кое-что из сданного и проверенного нуждается в дополнительном исследовании.
Именно так всё и началось – надо было заниматься, перепроверять и пересдавать.
Жизнь на этом не заканчивается, естественно, но приобретает ракурс неожиданный и в чём-то спортивный – к ежедневным прыжкам по пересеченной траектории добавляется сосуществование с неопределённым состоянием.
Причём, я не имею понятия, как ведут себя капризные любовницы ( сама, как мне кажется, всегда была любовницей милой, невредной и невзыскательной), но сдаётся мне, что моё состояние вело себя, как дама требовательная, и вертело моей жизнью, как вздумается.
Куда-то поехать? Что Вы? У меня в этот день дополнительная проверка.
Что-то запланировать? Ну, уж никак. Жду нового обследования.
Мы играли с состоянием в прятки ( специально не пишу его с большой буквы, и без этого целый год пляшу под его дудку). Оно залазило в невообразимые уголки, показывая оттуда края рожек, а я вылавливала его с надеждой – мол, может, сейчас-то уже всё?
Но не тут-то было. Я очень хотела договориться с состоянием по-хорошему, и двадцатого августа мы вместе с ним и милым врачом ( уже другим, примкнувших было несколько) решили, что необходима операция, даже не то, чтоб операция, а операцонюшка, с мелкеньким наркозом и отправкой домой через час после проведенного действа.
Я тогда была очень горда собой – как-никак, первая операция в жизни, внимание со стороны тех, от кого желалось его получить и отсутствие внимания извне, ибо положение позволяло даже обойтись без больничного. Я зачислила себя в сонм избранных, имевших право говорить об операциях как о честном прошлом. В разговорах я добавляла как бы между делом к канве повествования –* когда я входила в наркоз*, либо же что-то по поводу нелицеприятного – как мне тогда показалось – анестезиолога. Это был очень милый вариант – соприкоснуться, но не войти, надкусить, но не подавиться.
Тогда мне показалось, что наш с состоянием джентльменский договор соблюдён с моей стороны полностью, ибо я делала всё, что требовалось, - я была подчинённой, послушной, зависимой и рассчитывала на дивиденды уже с его стороны.
Мои иллюзии цвели махровым цветом до двадцать девятого сентября, когда на встрече с хирургом мне было объяснено, что состояние требует значительного расширения круга действия, и милая операцонюшка останется детской шалостью по сравнению с тем, что ещё предстоит пройти.
Состояние из любовницы превращается в командира противотанковых войск, командует наступлением, и двадцать шестого ноября я должна лечь на операционный стол для процедуры без кокетливых суффиксов.
В ту же минуту я изменила правилу – чужие люди не увидят моей слабости – и элементарно разрыдалась, но состояние задобрить не удалось.
Жизнь внешне осталась такой же, но абсолютно преобразилась внутри.
Операция стала брошенным в воду камнем, и от неё вокруг шли круги боли, досады, неприятия, тревоги, изменения планов и страшной внутренней суматохи.
Я ходила внутри себя по одному и тому же маршруту, выясняя – почему, зачем, как – и отвечая самой себе на один и тот же вопрос – за что?
Вопросов, однообразных и муторных, было много. Ответ же находился один – надо.
Но между услышанным *надо* и этим же *надо* осознанным есть очень долгий путь, который, как оказалось, человек проходит сам. Всё происходящее очень напоминает марафонскую дистанцию, во время пробега которой, без сомнения, получаешь воду, панамку, и даже кто-то пристегнёт к твоему лбу минивентилятор, но знать – твёрдо и чётко – надо одно – дистанцию – эту ли, последующую ли – бежать до конца тебе самому.
Стоящий вдоль дистанции народ будет вести себя по-разному, но понимать надо одно и нести это одно без проволочек и терзаний – маршрут этот твой и только твой...
Операция подобна полёту в стратосферу – а каково же там – вне, потом, за пределами?
Я могу сказать сейчас одно. НЕИЗВЕСТНО. Сколько бы ни было собрано исследований, заглядываний, сопереживаний и предположений – никто и никогда не скажет тебе, каково это будет – ПОСЛЕ ОПЕРАЦИИ.
Это скажешь себе сам и потом...
Если сумеешь сказать, конечно...
Я не буду описывать этот сумасшедший дом под названием *Подготовка* - как оказалось, готовить надо всё – от кучи предварительных анализов до прилично выглядящих, чтобы было не хуже, чем у людей, тапочек. Надо залатать миллион дыр – от генерального передвижения во время уборки кроватей в доме, потому что потом будет нельзя, до стахановского перевыполнения мыслимых и немыслимых заданий на работе, чтобы попытаться что-то успеть загодя. Причём, ваше начальство захочет вывезти рабочий коллектив на природу именно за две недели до операции, и все авралы произойдут только в этом месяце, дабы подстреленный заяц, бегущий на последнем издыхании, чтобы всё успеть, приобрёл новый виток ускорения.
Личные драмы, расставания, гастроли любимого театра, свадьба внуков близких друзей – излишне даже говорить – плотно встанут сбитыми шеренгами в тот же злополучный месяц, доведя картину личного исступления до жизнерадостного и шизофреничного апофеоза.
... Учитывая все предоперационные нюансы ( я забыла добавить рассказ о цикле преамбул-процедур, которые у меня переносились, отменялись, добавлялись, уничтожались и объявлялись по новой ), я сказала честно и проникновенно, глядя в глаза операционной сестре, что страха у меня нет, а есть всепроникающая пустота. Пустота же сменилась через два часа тошнотой и болью, причём, я сейчас под пытками не скажу, что уничтожало меня сильнее – боль или тошнота. Впоследствии я вспомню мой практически оперетточный выход из наркоза после первой операции, как вспоминает олимпийский чемпион первый школьный матч на уровне столкновения класса А с классом Б.
Балом правит человеческая физиология, и именно она определяет наше или же не совсем наше Я, уж у меня оно точно было не наше, за болеутоляющей таблеткой я ползла бы на коленях за любым врагом.
Но, тем не менее, через двенадцать часов я, прикреплённая к монитору и пришпиленная капельницей, одуревшая от обезбаливающих, не пившая и не евшая сутки, дрожащими руками красила ногти в зелёный цвет – и я редко бываю в жизни настолько уверена в своей правоте, как в эту минуту.
Мне было важно, де-факто оставаясь истерзанным и измученным телом, ощутить себя де-юро человеком и женщиной. По этой же причине, поднявшись скрюченной и раздавленной со слезами в душ, не сомневаясь, что в ближайшем будущем мне не выпрямиться, я накрасилась, чем вызвала удивлённые возгласы персонала.
Внутри себя я знала - делаю это, чтобы не забыть, что на койку вернусь на пластилиновых ногах именно я...
Когда-то мне очень понравилась книга Ирины Грековой *Перелом*, посвященная доктору, умнице и красавице, заведующей отделением в местной больнице. Эта дама отправляется на курсы в Москву, ломает там ногу и оказывается в роли рядовой и неизвестной пациентки в московской больнице, дабы постичь и понять, что такое – страдать, что значит быть зависимой, и познаёт изнанку жизни, находясь на другой стороне баррикад. Нечто подобное произошло и со мной, ибо я обычно была по другую сторону боли, теперь же я ощутила все нюансы ипостаси *пациент* - от входа в незамыкающийся туалет ( а вдруг станет плохо, и нужна будет врывающаяся помощь) до призрачного подобия конфиденциальности за закрытой и колышущейся от покашливания шторки.
Я уже не говорю о том, как персонал во время передачи смены жизнеутверждающе и очень уж громко обсуждал мои интимнейшие проблемы бодрым голосом и, разумеется, говоря обо мне при мне же в третьем неопознанном лице.
До операции ( сейчас для меня это звучит *как до нашей эры* ) друзья, пережившие в своей жизни и не такое, говорили мне, что ПОСЛЕ чувствовали себя счастливыми, повернувшись в день Х на два миллиметра больше, чем в день Z.
...На утро ПОТОМ, когда я зашла в душ сама, я тоже была счастливой, учитывая, что днём ранее меня туда ввозила санитарка.
Десятого декабря я была в библиотеке с огромным желанием забрать домой тысячу книг. С желанием забрать, и с мыслью, что ровно две недели назад в это время я лежала на операционном столе.
Ниоткуда с любовью, надцатого мартобря,
дорогой, уважаемый, милая, но неважно
даже кто, ибо черт лица, говоря
откровенно, не вспомнить, уже не ваш, но
и ничей верный друг вас приветствует с одного
из пяти континентов, держащегося на ковбоях;
я любил тебя больше, чем ангелов и самого,
и поэтому дальше теперь от тебя, чем от них обоих;
поздно ночью, в уснувшей долине, на самом дне,
в городке, занесенном снегом по ручку двери,
извиваясь ночью на простыне -
как не сказано ниже по крайней мере -
я взбиваю подушку мычащим "ты"
за морями, которым конца и края,
в темноте всем телом твои черты,
как безумное зеркало повторяя.
1975 - 1976
* * *
Север крошит металл, но щадит стекло.
Учит гортань проговаривать "впусти".
Холод меня воспитал и вложил перо
в пальцы, чтоб их согреть в горсти.
Замерзая, я вижу, как за моря
солнце садится и никого кругом.
То ли по льду каблук скользит, то ли сама земля
закругляется под каблуком.
И в гортани моей, где положен смех
или речь, или горячий чай,
все отчетливей раздается снег
и чернеет, что твой Седов, "прощай".
1975 - 1976
* * *
Узнаю этот ветер, налетающий на траву,
под него ложащуюся, точно под татарву.
Узнаю этот лист, в придорожную грязь
падающий, как обагренный князь.
Растекаясь широкой стрелой по косой скуле
деревянного дома в чужой земле,
что гуся по полету, осень в стекле внизу
узнает по лицу слезу.
И, глаза закатывая к потолку,
я не слово о номер забыл говорю полку,
но кайсацкое имя язык во рту
шевелит в ночи, как ярлык в Орду.
1975
* * *
Это - ряд наблюдений. В углу - тепло.
Взгляд оставляет на вещи след.
Вода представляет собой стекло.
Человек страшней, чем его скелет.
Зимний вечер с вином в нигде.
Веранда под натиском ивняка.
Тело покоится на локте,
как морена вне ледника.
Через тыщу лет из-за штор моллюск
извлекут с проступившем сквозь бахрому
оттиском "доброй ночи" уст,
не имевших сказать кому.
1975 - 1976
* * *
Потому что каблук оставляет следы - зима.
В деревянных вещах замерзая в поле,
по прохожим себя узнают дома.
Что сказать ввечеру о грядущем, коли
воспоминанья в ночной тиши
о тепле твоих - пропуск - когда уснула,
тело отбрасывает от души
на стену, точно тень от стула
на стену ввечеру свеча,
и под скатертью стянутым к лесу небом
над силосной башней, натертый крылом грача
не отбелишь воздух колючим снегом.
1975 - 1976
* * *
Деревянный лаокоон, сбросив на время гору с
плеч, подставляет их под огромную тучу. С мыса
налетают порывы резкого ветра. Голос
старается удержать слова, взвизгнув, в пределах смысла.
Низвергается дождь: перекрученные канаты
хлещут спины холмов, точно лопатки в бане.
Средизимнее море шевелится за огрызками колоннады,
как соленый язык за выбитыми зубами.
Одичавшее сердце все еще бьется за два.
Каждый охотник знает, где сидят фазаны, - в лужице под лежачим.
За сегодняшним днем стоит неподвижно завтра,
как сказуемое за подлежащим.
1975 - 1976
* * *
Я родился и вырос в балтийских болотах, подле
серых цинковых волн, всегда набегавших по две,
и отсюда - все рифмы, отсюда тот блеклый голос,
вьющийся между ними, как мокрый волос,
если вьется вообще. Облокотясь на локоть,
раковина ушная в них различит не рокот,
но хлопки полотна, ставень, ладоней, чайник,
кипящий на керосинке, максимум - крики чаек.
В этих плоских краях то и хранит от фальши
сердце, что скрыться негде и видно дальше.
Это только для звука пространство всегда помеха:
глаз не посетует на недостаток эха.
1975
* * *
Что касается звезд, то они всегда.
То есть, если одна, то за ней другая.
Только так оттуда и можно смотреть сюда:
вечером, после восьми, мигая.
Небо выглядит лучше без них. Хотя
освоение космоса лучше, если
с ними. Но именно не сходя
с места, на голой веранде, в кресле.
Как сказал, половину лица в тени
пряча, пилот одного снаряда,
жизни, видимо, нету нигде, и ни
на одной из них не задержишь взгляда.
1975
* * *
В городке, из которого смерть расползалась по школьной карте,
мостовая блестит, как чешуя на карпе,
на столетнем каштане оплывают тугие свечи,
и чугунный лес скучает по пылкой речи.
Сквозь оконную марлю, выцветшую от стирки,
проступают ранки гвоздики и стрелки кирхи;
вдалеке дребезжит трамвай, как во время оно,
но никто не сходит больше у стадиона.
Настоящий конец войны - это на тонкой спинке
венского стула платье одной блондинки,
да крылатый полет серебристой жужжащей пули,
уносящей жизни на Юг в июле.
1975, Мюнхен
* * *
Около океана, при свете свечи; вокруг
поле, заросшее клевером, щавелем и люцерной.
Ввечеру у тела, точно у Шивы, рук,
дотянуться желающих до бесценной.
Упадая в траву, сова настигает мышь,
беспричинно поскрипывают стропила.
В деревянном городе крепче спишь,
потому что снится уже только то, что было.
Пахнет свежей рыбой, к стене прилип
профиль стула, тонкая марля вяло
шевелится в окне; и луна поправляет лучом прилив,
как сползающее одеяло.
1975
* * *
Ты забыла деревню, затерянную в болотах
залесенной губернии, где чучел на огородах
отродясь не держат - не те там злаки,
и доро'гой тоже все гати да буераки.
Баба Настя, поди, померла, и Пестерев жив едва ли,
а как жив, то пьяный сидит в подвале,
либо ладит из спинки нашей кровати что-то,
говорят, калитку, не то ворота.
А зимой там колют дрова и сидят на репе,
и звезда моргает от дыма в морозном небе.
И не в ситцах в окне невеста, а праздник пыли
да пустое место, где мы любили.
1975
* * *
Тихотворение мое, мое немое,
однако, тяглое - на страх поводьям,
куда пожалуемся на ярмо и
кому поведаем, как жизнь проводим?
Как поздно заполночь ища глазунию
луны за шторою зажженной спичкою,
вручную стряхиваешь пыль безумия
с осколков желтого оскала в писчую.
Как эту борзопись, что гуще патоки,
там не размазывай, но с кем в колене и
в локте хотя бы преломить, опять-таки,
ломоть отрезанный, тихотворение?
1975 - 1976
* * *
Темно-синее утро в заиндевевшей раме
напоминает улицу с горящими фонарями,
ледяную дорожку, перекрестки, сугробы,
толчею в раздевалке в восточном конце Европы.
Там звучит "ганнибал" из худого мешка на стуле,
сильно пахнут подмышками брусья на физкультуре;
что до черной доски, от которой мороз по коже,
так и осталась черной. И сзади тоже.
Дребезжащий звонок серебристый иней
преобразил в кристалл. Насчет параллельных линий
все оказалось правдой и в кость оделось;
неохота вставать. Никогда не хотелось.
1975 - 1976
* * *
С точки зрения воздуха, край земли
всюду. Что, скашивая облака,
совпадает - чем бы не замели
следы - с ощущением каблука.
Да и глаз, который глядит окрест,
скашивает, что твой серп, поля;
сумма мелких слагаемых при перемене мест
неузнаваемее нуля.
И улыбка скользнет, точно тень грача
по щербатой изгороди, пышный куст
шиповника сдерживая, но крича
жимолостью, не разжимая уст.
1975 - 1976
* * *
Заморозки на почве и облысенье леса,
небо серого цвета кровельного железа.
Выходя во двор нечетного октября,
ежась, число округляешь до "ох ты бля".
Ты не птица, чтоб улететь отсюда,
потому что как в поисках милой всю-то
ты проехал вселенную, дальше вроде
нет страницы податься в живой природе.
Зазимуем же тут, с черной обложкой рядом,
проницаемой стужей снаружи, отсюда - взглядом,
за бугром в чистом поле на штабель слов
пером кириллицы наколов.
1975 - 1976
* * *
Всегда остается возможность выйти из дому на
улицу, чья коричневая длина
успокоит твой взгляд подъездами, худобою
голых деревьев, бликами луж, ходьбою.
На пустой голове бриз шевелит ботву,
и улица вдалеке сужается в букву "У",
как лицо к подбородку, и лающая собака
вылетает из подоворотни, как скомканная бумага.
Улица. Некоторые дома
лучше других: больше вещей в витринах;
и хотя бы уж тем, что если сойдешь с ума,
то, во всяком случае, не внутри них.
1975 - 1976
* * *
Итак, пригревает. В памяти, как на меже,
прежде доброго злака маячит плевел.
Можно сказать, что на Юге в полях уже
высевают сорго - если бы знать, где Север.
Земля под лапкой грача действительно горяча;
пахнет тесом, свежей смолой. И крепко
зажмурившись от слепящего солнечного луча,
видишь внезапно мучнистую щеку клерка,
беготню в коридоре, эмалированный таз,
человека в жеваной шляпе, сводящего хмуро брови,
и другого, со вспышкой, чтоб озарить не нас,
но обмякшее тело и лужу крови.
1975 - 1976
* * *
Если что-нибудь петь, то перемену ветра,
западного на восточный, когда замерзшая ветка
перемещается влево, поскрипывая от неохоты,
и твой кашель летит над равниной к лесам Дакоты.
В полдень можно вскинуть ружьё и выстрелить в то, что в поле
кажется зайцем, предоставляя пуле
увеличить разрыв между сбившемся напрочь с темпа
пишущим эти строки пером и тем, что
оставляет следы. Иногда голова с рукою
сливаются, не становясь строкою,
но под собственный голос, перекатывающийся картаво,
подставляя ухо, как часть кентавра.
1975 - 1976
* * *
...и при слове "грядущее" из русского языка
выбегают черные мыши и всей оравой
отгрызают от лакомого куска
памяти, что твой сыр дырявой.
После стольких лет уже безразлично, что
или кто стоит у окна за шторой,
и в мозгу раздается не неземное "до",
но ее шуршание. Жизнь, которой,
как дареной вещи, не смотрят в пасть,
обнажает зубы при каждой встрече.
От всего человека вам остается часть
речи. Часть речи вообще. Часть речи.
1975
* * *
Я не то что схожу с ума, но устал за лето.
За рубашкой в комод полезешь, и день потерян.
Поскорей бы, что ли, пришла зима и занесла всё это —
города, человеков, но для начала зелень.
Стану спать не раздевшись или читать с любого
места чужую книгу, покамест остатки года,
как собака, сбежавшая от слепого,
переходят в положенном месте асфальт.
Свобода —
это когда забываешь отчество у тирана,
а слюна во рту слаще халвы Шираза,
и, хотя твой мозг перекручен, как рог барана,
ничего не каплет из голубого глаза.
1975-1976
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
