Любовь эмалированного чайника /На весенний конкурс/
По мотивам Ганса Христиана Андерсена
Маленькая беленькая кастрюлька была влюблена...Чайник- этот ветреный,легкомысленный пустозвон,- не обращал на неё решительно никакого внимания. По мнению её соседок, он не заслуживал её любви, хотя и занимал пост председателя.
"Мало того, что он легкомысленный,- шептали они ей ,он ещё и волокита! Он может волочиться за кем угодно , даже за газовой горелкой."
Кстати, об этом они узнали от самой горелки, которая была большой сплетницей, и своими выдумками могла подогреть кого угодно. Уж на что добродушен чайник, и тот, не выдерживая её болтовни, вскипал от негодования.
К тому же чайник только с виду был ветренен и слыл пустозвоном. На самом деле всё обстояло не так. Чайник тоже был влюблён, влюблён страстно, сильно и без взаимности. Он любил нежную хрустальную вазочку,украшавшую собой импортный сервант.
Вазочка одиноко грустила на своём серванте и не замечала чайника. О чём она грустила? Может быть, о красивом гордом кувшине, который заберёт её, и они всю жизнь простоят рядом? Может быть ещё о чём? Но кто мог знать о грустных мыслях вазочки? Ведь мысли у неё были такие нежные, такие тонкие, такие хрупкие.
О тайной любви чайника знала только большая суповая кастрюля. Она хорошо понимала, что хрустальная вазочка-не пара обыкновенному эмалированному чайнику. И вообще, она его недолюбливала...Не могла простить ему, что он такой неуклюжий и нескладный, мог вытеснить со стола её жениха- бедный, бедный самовар.Такой солидный, такой большой и красивый! Так она и осталась старой девой, навсегда замкнувшись в себе.
Дни шли за днями.Большие мудрые часы аккуратно отсчитывали время. Маленькая кастрюлька вздыхала о чайнике, чайник мечтал о грустной вазочке. большая суповая кастрюля вспоминала о своём женихе-самоваре, который томился на чердаке в самом дальнем углу, где была страшная антисанитария. Об этом ей рассказал умывальник,а он получал эти сведения от старой кочерги, которой приходилось бывать на чердаке.
Но вот однажды произошло неожиданное. На столе появился новый блестящий кофейник. Стройный и элегантный, он презрительно взглянул на чайник и выпустил струйку пара, обдав всех окружающих каким-то необыкновенным запахом. Вазочка, до того равнодушная ко всему, вся встрепенулась, задрожала и вдруг под крик чайных ложечек, упала на пол и разбилась на мелкие прозрачные кусочки. Хозяйка пришла и ворча, подобрала осколки. И никто, кроме суповой кастрюли, не заметил, что с крышки эмалированного чайника стекла капелька. Она знала, что это не капля воды, а маленькая скупая слезинка. И ещё она заметила, что он очень постарел. А маленькая беленькая кастрюлька с восторгом смотрела на новый блестящий кофейник...
Это город. Еще рано. Полусумрак, полусвет.
А потом на крышах солнце, а на стенах еще нет.
А потом в стене внезапно загорается окно.
Возникает звук рояля. Начинается кино.
И очнулся, и качнулся, завертелся шар земной.
Ах, механик, ради бога, что ты делаешь со мной!
Этот луч, прямой и резкий, эта света полоса
заставляет меня плакать и смеяться два часа,
быть участником событий, пить, любить, идти на дно…
Жизнь моя, кинематограф, черно-белое кино!
Кем написан был сценарий? Что за странный фантазер
этот равно гениальный и безумный режиссер?
Как свободно он монтирует различные куски
ликованья и отчаянья, веселья и тоски!
Он актеру не прощает плохо сыгранную роль —
будь то комик или трагик, будь то шут или король.
О, как трудно, как прекрасно действующим быть лицом
в этой драме, где всего-то меж началом и концом
два часа, а то и меньше, лишь мгновение одно…
Жизнь моя, кинематограф, черно-белое кино!
Я не сразу замечаю, как проигрываешь ты
от нехватки ярких красок, от невольной немоты.
Ты кричишь еще беззвучно. Ты берешь меня сперва
выразительностью жестов, заменяющих слова.
И спешат твои актеры, все бегут они, бегут —
по щекам их белым-белым слезы черные текут.
Я слезам их черным верю, плачу с ними заодно…
Жизнь моя, кинематограф, черно-белое кино!
Ты накапливаешь опыт и в теченье этих лет,
хоть и медленно, а все же обретаешь звук и цвет.
Звук твой резок в эти годы, слишком грубы голоса.
Слишком красные восходы. Слишком синие глаза.
Слишком черное от крови на руке твоей пятно…
Жизнь моя, начальный возраст, детство нашего кино!
А потом придут оттенки, а потом полутона,
то уменье, та свобода, что лишь зрелости дана.
А потом и эта зрелость тоже станет в некий час
детством, первыми шагами тех, что будут после нас
жить, участвовать в событьях, пить, любить, идти на дно…
Жизнь моя, мое цветное, панорамное кино!
Я люблю твой свет и сумрак — старый зритель, я готов
занимать любое место в тесноте твоих рядов.
Но в великой этой драме я со всеми наравне
тоже, в сущности, играю роль, доставшуюся мне.
Даже если где-то с краю перед камерой стою,
даже тем, что не играю, я играю роль свою.
И, участвуя в сюжете, я смотрю со стороны,
как текут мои мгновенья, мои годы, мои сны,
как сплетается с другими эта тоненькая нить,
где уже мне, к сожаленью, ничего не изменить,
потому что в этой драме, будь ты шут или король,
дважды роли не играют, только раз играют роль.
И над собственною ролью плачу я и хохочу.
То, что вижу, с тем, что видел, я в одно сложить хочу.
То, что видел, с тем, что знаю, помоги связать в одно,
жизнь моя, кинематограф, черно-белое кино!
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
