Первомай, первомай. Кому как, а для меня это, прежде всего, день рождения отца. Отец… Надо же… никогда не произношу этого слова. Собственно, и сейчас не произнес – написал. Все же письменное слово, оно другое, более ответственное, весомое, что ли? Так вот, в папин день рожденья весь мир был счастлив и я не был исключением : во-первых, я ходил с папой на парад (и это было общественное счастье), а во-вторых, я знал, что, если сегодня папин день рожденья, то через 5 дней мой (и это было секретное счастье). Не то, чтобы совсем «секретное». Все папины и мамины друзья знали о моем дне рождении. Просто на данный момент они о нем не думали. Так мне (правильно) казалось.
Ранним утром после первой части «поздравлялок» и сладкого горячего какао мама снаряжала нас – меня, отца и сестру – на парад. Все же не парад, а демонстрация, наверное. Но мы говорили «парад». И первого, и девятого. Так вот, уже в свои очень мало лет я отделял возбужденность и радость взрослых от лозунгов, громогласно читаемых красивым голосом. Это лицемерие поселилось во мне с детства и воспринималось естественно, так как оно было массовым и даже не очень скрываемым. Ну, какая-то взрослая игра. А голос вещал, что трудящиеся нашей страны «выражают свою солидарность с революционной борьбой трудящихся капиталистических стран, с национально-освободительным движением, выражают решимость отдать все силы борьбе за мир, за построение коммунистического общества». Это я дословную цитату откопал – брр, аж передернуло. Я никогда не мог так сказать, более того, когда я читаю подобный текст, я не успеваю дойти до конца абзаца, как смысл фразы улетучивается у меня из головы, а слова рассыпаются бессильными обломками. Итак, «организованные колонны трудящихся шествовали» по главным улицам города, а на самом деле все наши друзья потихоньку разыскивали нас (как это делали без мобильных? – ума не приложу!) , о чем-то оживленно болтали и смеялись, и я понимал: день рождения начался! Ура! – машу красным флажком. Ура! - отпускаю шарик и он летит в чистую синь неба. С демонстрации все шли к нам домой. Боже мой! Хотелось написать о чем-то маленьком, ярком, а такой клубок воспоминаний раскручивается, что невозможно остановиться. Но я, честно, не растекаюсь, уже столько побочных веток отсек и впредь обязуюсь.
А дома все уже готово, стол накрыт – скатерти не видно. Хорошо, что мы с парада, и меня не было дома, когда мама с бабушкой готовили, убирали, накрывали. Ибо мама в готовке страшна! Это ураган с калькулятором в голове. Сама бегает и нас «припахивает» походя. Готовила мама очень вкусно, но все время переживала, что бисквит не так поднялся или мясо пересолено. Участь неидеальных тортов была сродни участи олимпийского Гефеста – в пропасть мусорки. А ведь, продолжая аналогию, Гефест вышел в итоге ничего себе бог… Но спорить было нельзя, легче сбегать в магазин за продуктами на новую попытку. И только после многочисленных похвал сметающих все подчистую гостей, мама «отходила» и понимала, что снова выдержала очередной кулинарный экзамен. Она была у меня отличница-медалистка-краснодипломница во всем. Вместе с соответствующими комплексами. Но это я понял потом, когда долго «ломал» свой собственный «генноунаследованный» «комплекс отличника».
Дальше… дальше был День Рождения – самый большой для моего детского восприятия праздник после Нового Года. Лишь одно могло омрачить детское сердце – вдруг заданный «умным» взрослым гостем вопрос: «А кого ты больше любишь, маму или папу?». Заданный в первый раз, он поставил меня в тупик - я честно начал анализировать проблему (с детства склонен был). Потом во мне стала зарождаться досада, переходящая в обиду и злость: а чего, собственно, можно добивается таким вопросом? Дальше я рассказывать не буду. Из этических соображений.
Наверное, хватит пока про первомай. Расскажу еще об одном ощущении, которое косвенно связано с этим днем, точнее просто совпало. Это одно из самых теплых и уютных детских воспоминаний. Я проснулся, но глаза пока не открыл. Я чувствую кожей лица утреннее солнце из окна за изголовьем кровати и легкий ветерок по волосам. И слышу приглушенные голоса родных, которые доносятся из лоджии через гостиную. Вслушиваюсь, но не могу различить слова, но я слышу интонации. Добрые, шутливые, ласковые. Мама, папа, бабушка и сестра что-то обсуждают. Вот засмеялись, вот снова заговорили… От этого так легко и покойно становится на душе и почему-то возникает ощущение защищенности, что ли. Ты понимаешь, что все уже хорошо, а будет еще лучше. Лежишь себе с закрытыми глазами и баюкаешь это чувство. Счастье. У меня так часто бывало. А, представьте, когда это случилось в мой первомай! Это – предел Счастья. Так и запомнилось.
Юрка, как ты сейчас в Гренландии?
Юрка, в этом что-то неладное,
если в ужасе по снегам
скачет крови
живой стакан!
Страсть к убийству, как страсть к зачатию,
ослепленная и зловещая,
она нынче вопит: зайчатины!
Завтра взвоет о человечине...
Он лежал посреди страны,
он лежал, трепыхаясь слева,
словно серое сердце леса,
тишины.
Он лежал, синеву боков
он вздымал, он дышал пока еще,
как мучительный глаз,
моргающий,
на печальной щеке снегов.
Но внезапно, взметнувшись свечкой,
он возник,
и над лесом, над черной речкой
резанул
человечий
крик!
Звук был пронзительным и чистым, как
ультразвук
или как крик ребенка.
Я знал, что зайцы стонут. Но чтобы так?!
Это была нота жизни. Так кричат роженицы.
Так кричат перелески голые
и немые досель кусты,
так нам смерть прорезает голос
неизведанной чистоты.
Той природе, молчально-чудной,
роща, озеро ли, бревно —
им позволено слушать, чувствовать,
только голоса не дано.
Так кричат в последний и в первый.
Это жизнь, удаляясь, пела,
вылетая, как из силка,
в небосклоны и облака.
Это длилось мгновение,
мы окаменели,
как в остановившемся кинокадре.
Сапог бегущего завгара так и не коснулся земли.
Четыре черные дробинки, не долетев, вонзились
в воздух.
Он взглянул на нас. И — или это нам показалось
над горизонтальными мышцами бегуна, над
запекшимися шерстинками шеи блеснуло лицо.
Глаза были раскосы и широко расставлены, как
на фресках Дионисия.
Он взглянул изумленно и разгневанно.
Он парил.
Как бы слился с криком.
Он повис...
С искаженным и светлым ликом,
как у ангелов и певиц.
Длинноногий лесной архангел...
Плыл туман золотой к лесам.
"Охмуряет",— стрелявший схаркнул.
И беззвучно плакал пацан.
Возвращались в ночную пору.
Ветер рожу драл, как наждак.
Как багровые светофоры,
наши лица неслись во мрак.
1963
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
