У меня в голове живет несколько голосов. Вот послушайте:
- Может, что-нибудь написать? Давно рука не выводила знаки. – Задумывается первый.
- Опять бумагу марать удумал? Поэтишко. – возмущается второй.
- Каждый человек свободен и имеет право на творчество. Так и в конституции записано – Встает на защиту третий – адвокат по природе.
- Да, но если бы это на творчество походило, а то сплошные виньеточки, узорчики, а смысла ноль, и слез на 8 ведер – Весомо аргументирует четвертый.
- Да что вы знаете о поэзии? Буржуины недоделанные. А он – поэт, - певец народа! Не слушай их, Сашка, твори свое разумное, вечное и благодарные потомки не забудут твоего славного имени. – Воспевает мне дифирамбы пятый.
- Разверещался. Аж, уши заложило. Ты кто? Дворник? Вот и мети свои листья, а не про потомков разглагольствуй. Нашелся тут – благодарный слушатель. Холуй, будет мне еще тут указывать, зря свободу вам подарили, она вам как кобыле пятая нога, как были вшой, так вшой и остались… – Эко задело шестого.
- А я вообще Есенина люблю:
Ты жива еще, моя старушка?
Жив и я, привет тебе, привет…
Это седьмой выделывается. Кроме этих двух строчек и не помнит больше ни черта.
И вот так они и перебраниваются. А пока они это делают, первый голос спокойненько пишет:
Любви моей предела нет,
она над неба океаном,
она вкусна как винегрет,
нежна, как песни Д. Билана.
- Нароооооод. Кончай галдеж. Пойдемте лучше пить – Просыпается двенадцатый или уже сорок пятый. И тут же все смолкают. Возражений нет. Первый срочно ставит заключительную точку и поспешает за всей оравой.
- Что будем пить? – вопрошает он.
- Водку – Второй.
- Абсент – Третий.
- Текиллу – Четвертый.
- Пиво – Пятый.
- А я с этим пить не буду. Коньяк – Шестой.
- Спирту бы – Седьмой.
- Может, каждый - что хочет? – Двенадцатый.
- Ну, уж..
- Вот еще.
- А я не против
- Да заткнитесь вы.
- С этим Я ПИТЬ НЕ БУДУ….
И так далее и снова по кругу. Так и живем…
ДЕВЯТНАДЦАТА ГО 01 сего 08 года….
Потому что искусство поэзии требует слов,
я - один из глухих, облысевших, угрюмых послов
второсортной державы, связавшейся с этой,-
не желая насиловать собственный мозг,
сам себе подавая одежду, спускаюсь в киоск
за вечерней газетой.
Ветер гонит листву. Старых лампочек тусклый накал
в этих грустных краях, чей эпиграф - победа зеркал,
при содействии луж порождает эффект изобилья.
Даже воры крадут апельсин, амальгаму скребя.
Впрочем, чувство, с которым глядишь на себя,-
это чувство забыл я.
В этих грустных краях все рассчитано на зиму: сны,
стены тюрем, пальто, туалеты невест - белизны
новогодней, напитки, секундные стрелки.
Воробьиные кофты и грязь по числу щелочей;
пуританские нравы. Белье. И в руках скрипачей -
деревянные грелки.
Этот край недвижим. Представляя объем валовой
чугуна и свинца, обалделой тряхнешь головой,
вспомнишь прежнюю власть на штыках и казачьих нагайках.
Но садятся орлы, как магнит, на железную смесь.
Даже стулья плетеные держатся здесь
на болтах и на гайках.
Только рыбы в морях знают цену свободе; но их
немота вынуждает нас как бы к созданью своих
этикеток и касс. И пространство торчит прейскурантом.
Время создано смертью. Нуждаясь в телах и вещах,
свойства тех и других оно ищет в сырых овощах.
Кочет внемлет курантам.
Жить в эпоху свершений, имея возвышенный нрав,
к сожалению, трудно. Красавице платье задрав,
видишь то, что искал, а не новые дивные дивы.
И не то чтобы здесь Лобачевского твердо блюдут,
но раздвинутый мир должен где-то сужаться, и тут -
тут конец перспективы.
То ли карту Европы украли агенты властей,
то ль пятерка шестых остающихся в мире частей
чересчур далека. То ли некая добрая фея
надо мной ворожит, но отсюда бежать не могу.
Сам себе наливаю кагор - не кричать же слугу -
да чешу котофея...
То ли пулю в висок, словно в место ошибки перстом,
то ли дернуть отсюдова по морю новым Христом.
Да и как не смешать с пьяных глаз, обалдев от мороза,
паровоз с кораблем - все равно не сгоришь от стыда:
как и челн на воде, не оставит на рельсах следа
колесо паровоза.
Что же пишут в газетах в разделе "Из зала суда"?
Приговор приведен в исполненье. Взглянувши сюда,
обыватель узрит сквозь очки в оловянной оправе,
как лежит человек вниз лицом у кирпичной стены;
но не спит. Ибо брезговать кумполом сны
продырявленным вправе.
Зоркость этой эпохи корнями вплетается в те
времена, неспособные в общей своей слепоте
отличать выпадавших из люлек от выпавших люлек.
Белоглазая чудь дальше смерти не хочет взглянуть.
Жалко, блюдец полно, только не с кем стола вертануть,
чтоб спросить с тебя, Рюрик.
Зоркость этих времен - это зоркость к вещам тупика.
Не по древу умом растекаться пристало пока,
но плевком по стене. И не князя будить - динозавра.
Для последней строки, эх, не вырвать у птицы пера.
Неповинной главе всех и дел-то, что ждать топора
да зеленого лавра.
Декабрь 1969
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
