Улица Вавилонского столпотворения. Откуда взялось слово “столпотворение”, я не знаю. Это, наверное, когда с толпой творят все, что угодно… Или сама толпа творит угодное только ей. Нет, не потому эта улица Вавилонского столпотворения. Я имею в виду последствия толпотворения – когда наказание за содеянное уже вступило в силу и получилось то, что написано в Ветхом Завете: никто не понимает друг друга и совершенно к тому не стремится. Я говорю буквально, без аллегорий: на этой улице никто не понимает друг друга.
Может, оттого здесь такая тишина. После больших потрясений всегда бывает тихо, потому что не все поняли, что произошло нечто серьезное.
Вот идут дети дракона - дракона цвета жженой слоновой кости. Он раскинул свое старое, но по-прежнему гибкое туловище по горам и долам, по ступенчатым склонам, где растет рис, мимо больших городов и деревень. Дракон ревниво бережет своих детей, но их так много, что он не в силах согреть своим телом каждого из них - дети остаются без призора и разбегаются в разные стороны, минуя незаметно любимого праотца. Теперь двое из них идут по улице Вавилонского столпотворения, возвращаются домой, на снятую квартиру. В руках у мужчины – пакетик с маринованными огурцами, которые он покупает на рынке, у русской бабушки. Девушка кокетливо держит парня под руку. Они улыбаются, несмотря на жуткую усталость – сейчас придут домой, нажарят картошки и съедят ее с огурцами. Потом лягут спать. Утром рано опять пойдут работать, а вечером снова с огурцами домой. Удивительно, они уже не первый год так тихо шагают по этой улице с пакетиком ужина! Помнят ли они своего праотца?
А навстречу им идут люди, на первый взгляд, не имеющие никакого отношения к Вавилонскому столпотворению. Они слишком открыты и добродушны - настолько открыты и добродушны, что ходят всегда с распростертыми объятиями! Видя такое благодушие, невольно кидаешься навстречу этим людям, находя в них - наконец-то! - не толпу безликую, а индивидов, готовых сочувствовать любому проявлению духовного родства. С криком "Здравствуй, брат!" кидаешься с открытые объятия. Но стоит только приблизиться, как раздается звон разбитого стекла... На лбу твоем - шишка, а в сердце - обида. На самом деле, они и есть авторы легенды о нелепом творении толпы. Эти люди идут к синагоге, похожей на частную собственность немецкого бюргера, и все время, как бы часто они тут не бывали, удивляются тишине вокруг. И - по-прежнему несут в руках хрупкую стеклину.
Рано утром, по другой стороне улицы к храму тянется цветастая цепочка – иногда она гремит пустыми банками, а бывает, что несет с собой белеющие во тьме весеннего утра веточки вербы. Купала православного храма, аппетитные луковицы, напоминают не выключенные утром неоновые лампы на вывеске магазина. Как все земледельческие народы, русские любят праздники. Это почти единственное, что объединяет их на время поста и кутежа, обряда и застольного беспорядка, веры и беспамятства. Цветастая цепочка людей тянется к храму, чтобы в дыму ладана побыть вместе, восчувствовать утраченную соборность. Прихожане считают тишину хорошим признаком - она предвещает однообразно текущее время - время без перемен.
Эпоха, когда праязык человечества, породив в мучениях новые языки, нами забыта. Все улеглось, сгладилось, простилось. Каждый идет свой дорогой и не пытается спросить другого: “Ты кто?” Все равно его не помнят, не понимают.
Скоро, скоро будет теплынь,
долголядые май-июнь.
Дотяни до них, доволынь.
Постучи по дереву, сплюнь.
Зренью зябкому Бог подаст
на развод золотой пятак,
густо-синим зальёт Белфаст.
Это странно, но это так.
2
Бенджамину Маркизу-Гилмору
Неподалёку от казармы
живёшь в тиши.
Ты спишь, и сны твои позорны
и хороши.
Ты нанят как бы гувернёром,
и час спустя
ужо возьмёт тебя измором
как бы дитя.
А ну вставай, учёный немец,
мосье француз.
Чуть свет и окне — готов младенец
мотать на ус.
И это лучше, чем прогулка
ненастным днём.
Поправим плед, прочистим горло,
читать начнём.
Сама достоинства наука
у Маршака
про деда глупого и внука,
про ишака —
как перевод восточной байки.
Ах, Бенджамин,
то Пушкин молвил без утайки:
живи один.
Но что поделать, если в доме
один Маршак.
И твой учитель, между нами,
да-да, дружок...
Такое слово есть «фиаско».
Скажи, смешно?
И хоть Белфаст, хоть штат Небраска,
а толку что?
Как будто вещь осталась с лета
лежать в саду,
и в небесах всё меньше света
и дней в году.
3. Баллимакода
За счастливый побег! — ничего себе тост.
Так подмигивай, скалься, глотай, одурев не
от виски с прицепом и джина внахлёст,
четверть века встречая в ирландской деревне.
За бильярдную удаль крестьянских пиров!
И контуженый шар выползает на пузе
в электрическом треске соседних шаров,
и улов разноцветный качается в лузе.
А в крови «Джонни Уокер» качает права.
Полыхает огнём то, что зыбилось жижей.
И клонится к соседней твоя голова
промежуточной масти — не чёрной, не рыжей.
Дочь трактирщика — это же чёрт побери.
И блестящий бретёр каждой бочке затычка.
Это как из любимейших книг попурри.
Дочь трактирщика, мало сказать — католичка.
За бумажное сердце на том гарпуне
над камином в каре полированных лавок!
Но сползает, скользит в пустоту по спине,
повисает рука, потерявшая навык.
Вольный фермер бубнит про навоз и отёл.
И, с поклоном к нему и другим выпивохам,
поднимается в общем-то где-то бретёр
и к ночлегу неблизкому тащится пёхом.
1992
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
