История эта случилась давным-давно, когда мир был таинственно-новым, полным радостных неожиданностей и невероятных приключений.
В день пятилетия веселая крестная подарила мне наряд несказанной красоты и пушистости - темно-фиолетовые брючки и такого же цвета джемпер с овальной вставкой на груди.
В этой вставке, напоминавшей выгнутую спинку старинного стула, проживала шелковистая рыжая белка с лукавыми блестящими глазами и огромным облаком-хвостом.
Случилось непоправимое - я влюбилась в рыжую белку.
Две вечных подруги - любовь и разлука - меня в ту пору ничуть не занимали, бессмысленно страдать я не умела, потому и занялась соединением своего любящего сердца с предметом внезапной страсти.
Влюбленные эгоистичны и нетерпеливы, но мне достало ума выждать пару дней и тогда уже исполнить свой опасный план.
Оставшись в долгожданном одиночестве, когда строгая бабушка читала в спальне, а остальные домашние разбрелись, я открыла шкаф и осторожно развернула пакет с подарком.
Затем вооружилась ножницами и, высуня от усердия язык, аккуратнейшим образом вырезала белкину обитель из темно-фиолетовой ткани джемпера.
Мешали обширные пушистости по краям среза, наряд был, как тогда говорили "с начесом", но греховный мой замысел, все-таки, осуществился.
Я хорошо понимала, что поступаю плохо и быть мне битой и наказанной, поэтому делала все быстро, тихо и решительно.
Тщательно уничтожив следы содеянного, я осторожно свернула овальный трофей и спрятала его в жестяную чайную шкатулку. Шкатулку отправила в разноцветную коробку, коробку пристроила на полку, замаскировав игрушками и книжками.
И замерла от восторга, соединив любовь и тайну в удивленной душе...
Преступление раскрылось на следующий день.
"Испортила вещь!" - суровым голосом резюмировала бабушка.
"Как же так можно!" - укорила мама.
Старшая сестра покрутила пальцем у виска - "Ну, ты и дурка!"
Папа был в командировке.
Мне задали трепку и объявили бойкот.
Устроили семейный совет - что делать с противной девчонкой, которая опять учинила пакость, и как спасти подарок крестной.
Решено было отнять вырезанный фрагмент у вредительницы и попытаться вшить в джемпер.
Вредительница, самовольно покинув угол, стояла под дверью, внимательно слушала, мотала на отсутствующий ус и, поразмыслив, приняла решение - белку не отдавать, молчать и не сдаваться!
На следующий день, проснувшись раньше всех в доме, бойкотируемая вредительница, держа в руках заветную шкатулку с рыжим сокровищем, осторожно вылезла из окна комнаты, где безмятежно спала старшая сестра...
Целью моей было темное пространство под большим крыльцом дома, где стояли тут и там банки с засохшей краской, старые кастрюли и другой малоинтересный хлам.
Забравшись под крыльцо и сложившись, как перочинный ножичек, я пробралась к деревянному столбику, выкопала консервной банкой неглубокую ямку и, засыпав шкатулку земелькой, водрузила сверху рыжий обломок кирпича.
Белка была надежно укрыта от преследователей.
Наступило романтическое время тайных свиданий в полумраке под крыльцом - по пять раз на дню я пробиралась к приметному столбику, раскапывала ямку, доставала чайную шкатулку и восторженно глядя на свою любимицу, шептала: "Сиди тихо, а-то застукают!"
И повторяла процесс в обратной последовательности, мечтая о следующей встрече.
Через неделю приехал папа - решительный противник физических наказаний, который, по общему мнению, только и делал, что баловал и портил малолетнюю оторву, разрушительницу вещей, покоя и нервов.
Папа пристроил преступницу на колено и сказал - "Рассказывай!"
Не разъясняя мотивов преступления, я тупо и грозно, как Папанов в известном фильме, твердила: "Это моя белка!"
Папа нашел выход - он принес фанерку, сказал, что выпилит ее по размеру овального белкиного дупла, мы приклеим туда рыжую и сделаем крючочек, чтобы повесить получившуюся картину над моей кроватью.
На мрачные раздумья ушел еще один день, я упорно подозревала, что взрослые сговорились и белку отнимут.
Победило доверие к папе.
Белка перешла на легальное положение и ее рыжая улыбка два года здоровалась со мной по утрам.
Потом она таинственно исчезла во время переезда на новую квартиру. "Ускакала в волшебный лес? - думала я, - или снова спряталась под крыльцо от переездной суматохи и ждет, что я приду за ней уже совсем-совсем скоро?"
Мне еще долго снился длинный пасмурный сон, в котором пустая летняя улица настойчиво вела к тому самому дому с большим крыльцом и прохладной верандой-стрекозой, сверкающей множеством любопытных глаз-окошек.
Загребая ногами теплую пыль, я все шла и шла в сторону дома, твердо зная, что мне нужно обойти с правой стороны невысокий палисадник, разыскать маленькую дверцу в боковой части зеленого крыльца, повернуть тугую деревянную вертушку и осторожно пробраться к приметному деревянному столбику...
Той ночью позвонили невпопад.
Я спал, как ствол, а сын, как малый веник,
И только сердце разом – на попа,
Как пред войной или утерей денег.
Мы с сыном живы, как на небесах.
Не знаем дней, не помним о часах,
Не водим баб, не осуждаем власти,
Беседуем неспешно, по мужски,
Включаем телевизор от тоски,
Гостей не ждем и уплетаем сласти.
Глухая ночь, невнятные дела.
Темно дышать, хоть лампочка цела,
Душа блажит, и томно ей, и тошно.
Смотрю в глазок, а там белым-бела
Стоит она, кого там нету точно,
Поскольку третий год, как умерла.
Глядит – не вижу. Говорит – а я
Оглох, не разбираю ничего –
Сам хоронил! Сам провожал до ямы!
Хотел и сам остаться в яме той,
Сам бросил горсть, сам укрывал плитой,
Сам резал вены, сам заштопал шрамы.
И вот она пришла к себе домой.
Ночь нежная, как сыр в слезах и дырах,
И знаю, что жена – в земле сырой,
А все-таки дивлюсь, как на подарок.
Припомнил все, что бабки говорят:
Мол, впустишь, – и с когтями налетят,
Перекрестись – рассыплется, как пудра.
Дрожу, как лес, шарахаюсь, как зверь,
Но – что ж теперь? – нашариваю дверь,
И открываю, и за дверью утро.
В чужой обувке, в мамином платке,
Чуть волосы длинней, чуть щеки впали,
Без зонтика, без сумки, налегке,
Да помнится, без них и отпевали.
И улыбается, как Божий день.
А руки-то замерзли, ну надень,
И куртку ей сую, какая ближе,
Наш сын бормочет, думая во сне,
А тут – она: то к двери, то к стене,
То вижу я ее, а то не вижу,
То вижу: вот. Тихонечко, как встарь,
Сидим на кухне, чайник выкипает,
А сердце озирается, как тварь,
Когда ее на рынке покупают.
Туда-сюда, на край и на краю,
Сперва "она", потом – "не узнаю",
Сперва "оно", потом – "сейчас завою".
Она-оно и впрямь, как не своя,
Попросишь: "ты?", – ответит глухо: "я",
И вновь сидит, как ватник с головою.
Я плед принес, я переставил стул.
(– Как там, темно? Тепло? Неволя? Воля?)
Я к сыну заглянул и подоткнул.
(– Спроси о нем, о мне, о тяжело ли?)
Она молчит, и волосы в пыли,
Как будто под землей на край земли
Все шла и шла, и вышла, где попало.
И сидя спит, дыша и не дыша.
И я при ней, реша и не реша,
Хочу ли я, чтобы она пропала.
И – не пропала, хоть перекрестил.
Слегка осела. Малость потемнела.
Чуть простонала от утраты сил.
А может, просто руку потянула.
Еще немного, и проснется сын.
Захочет молока и колбасы,
Пройдет на кухню, где она за чаем.
Откроет дверь. Потом откроет рот.
Она ему намажет бутерброд.
И это – счастье, мы его и чаем.
А я ведь помню, как оно – оно,
Когда полгода, как похоронили,
И как себя положишь под окно
И там лежишь обмылком карамели.
Как учишься вставать топ-топ без тапок.
Как регулировать сердечный топот.
Как ставить суп. Как – видишь? – не курить.
Как замечать, что на рубашке пятна,
И обращать рыдания обратно,
К источнику, и воду перекрыть.
Как засыпать душой, как порошком,
Недавнее безоблачное фото, –
УмнУю куклу с розовым брюшком,
Улыбку без отчетливого фона,
Два глаза, уверяющие: "друг".
Смешное платье. Очертанья рук.
Грядущее – последнюю надежду,
Ту, будущую женщину, в раю
Ходящую, твою и не твою,
В посмертную одетую одежду.
– Как добиралась? Долго ли ждала?
Как дом нашла? Как вспоминала номер?
Замерзла? Где очнулась? Как дела?
(Весь свет включен, как будто кто-то помер.)
Поспи еще немного, полчаса.
Напра-нале шаги и голоса,
Соседи, как под радио, проснулись,
И странно мне – еще совсем темно,
Но чудно знать: как выглянешь в окно –
Весь двор в огнях, как будто в с е вернулись.
Все мамы-папы, жены-дочеря,
Пугая новым, радуя знакомым,
Воскресли и вернулись вечерять,
И засветло являются знакомым.
Из крематорской пыли номерной,
Со всех погостов памяти земной,
Из мглы пустынь, из сердцевины вьюги, –
Одолевают внешнюю тюрьму,
Переплывают внутреннюю тьму
И заново нуждаются друг в друге.
Еще немного, и проснется сын.
Захочет молока и колбасы,
Пройдет на кухню, где сидим за чаем.
Откроет дверь. Потом откроет рот.
Жена ему намажет бутерброд.
И это – счастье, а его и чаем.
– Бежала шла бежала впереди
Качнулся свет как лезвие в груди
Еще сильней бежала шла устала
Лежала на земле обратно шла
На нет сошла бы и совсем ушла
Да утро наступило и настало.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
