Остров обожал блуждать по водному пространству Планеты. Это было его любимейшим занятием. Недрами не корми, дай только волну попутную. Легкий на подъем, скорый на решения и не обремененный многовековой «корневой системой», он не имел привязанностей, так как был единственной твердой поверхностью над уровнем морей-океанов на Планете. И сама Планета, и ее детище – Остров, были относительно молоды. Материк, частью которого когда-то был Остров, давно ушел под воду, воспоминания о нем постепенно стерлись из памяти Острова, и он очень бы удивился, узнав, что когда-то был маленькой частью огромного целого.
Островное население составляли пришельцы из соседней Галактики, с планеты Земля. Люди, как они себя именовали, попали на Остров случайно – их корабль заблудился в галактических мирах, приземлился на хрупкий в тот момент кусочек ближайшей суши да так остался стоять проржавевшим напоминанием о далекой Родине. С тех пор количество аборигенов достигло ста десяти тысяч с хвостиком особей. В основной массе это были добрейшие существа. Хотя среди них попадались и довольно редкие экземпляры, все как один – свободолюбивые бунтари. Именно их Остров почему-то любил больше остальных людей. Наверно, потому что сам имел похожий характер. Бунтари старались держаться особняком, сбивались в группы, а потом уходили бороздить океанские просторы. Отдельные отряды промышляли пиратством, но таким безобидным, что корсаров никто и всерьез-то не воспринимал.
Люди, как это ни странно, считали Остров Материком. Ведь они попали на Планету значительно позже катаклизмов, приведших к уходу Материка в глубины Океана. На их Планете Земля блуждающие острова, а тем более материки были редчайшим исключением. Поверить в Планету без материковой части они никак не могли, потому просто приняли, как должное, странности твердой части своей новой Родины, свыклись с этими странностями и зачастую не обращали внимания. Подумаешь, сегодня солнышко взошло здесь, а завтра чуть в стороне. Ничего удивительного. И не такое случается в Галактике.
Народ жил рыбным промыслом, земледелием и скотоводством. Ни войн, ни каких-либо серьезных раздоров с тех пор, как люди поселились здесь, не происходило. Атмосфера на всей территории Острова благоприятствовала приумножению населения и процветанию благополучия. Человечество с трепетом и вниманием относилось окружающему их миру, и Остров ценил эту людскую заботу о нем. Энергия его бурлила шумными горными водопадами и изливалась горячими целебными источниками. Возможно, она и толкала Остров на авантюры и приключения. Короче, Остров слыл озорным и непредсказуемым шутником. Мореплаватели вечно ворчали и ругали озорника. Еще бы! Морские карты переписывались по несколько раз в год, систему координат тоже приходилось то и дело менять. Рыбаки, те вообще организовали профсоюз, чтобы хоть как-то, но обязательно цивилизованно, повлиять на непостоянство своего большого общего дома. Из-за непредсказуемого характера Острова у рыбаков не прекращались неприятности. Утром выйдут в море-океан, рыбы наловят столько, что лодки под вечер еле ползут под тяжестью. Возвращаются, а Острова-то и нет на месте, как нет и нажитого скарба, и жен с детьми, и домашних животных. Ищи-свищи его. Однако привычка – дело житейское. Плюс врожденное дружелюбие. Погорюют рыбаки, погорюют и приступают к поискам. Рано или поздно, но… чаще сам Остров спешил на выручку. Ведь он был скорее ответственным, чем безалаберным. Да и радиус его блужданий составлял не более двух километров.
Но однажды случилось нечто неожиданное. Остров несколько притомился от странствий и решил повременить с бродяжничеством. Выбрал место среди Океана, ¬ удобное для своего населения, в первую очередь, для рыбаков, и остановился. Одним словом – «бросил якорь». Тем более что за время своего существования он основательно разросся и вширь, и ввысь, и вглубь. Нижняя его часть потяжелела настолько, что сниматься с места, как раньше, и отправляться на прогулки становилось все проблематичнее.
А незадолго до этого на Материке, скрытым многокилометровым слоем воды, начались необратимые процессы, благоприятствующие его «выныриванию» из просторов Океана. Но Остров-то об этом даже не подозревал. Именно во время своего длительного отдыха в один прекрасный день он не ощутил привычной свободы. Чувство было таким, как будто к его нижней части что-то прицепилось, сковало, стянуло клещами-щупальцами, и, как магнит, тянуло вниз все сильнее и сильнее. И появилось острое не проходящее желание оторваться от этого магнита, взмыть вверх. Сила родительского объятия Материка, явно, не пришлась по нраву независимому бродяге, он сопротивлялся, как мог. Но… отческая хватка не ослабевала и, в конце концов, со свободой Острову пришлось расстаться и подчиниться старшинству.
Через много-много лет, через века, а, может, и больше Остров превратился в центр Материка и стал его самой высокой точкой, главным маяком и важной достопримечательностью. Со своей вершины, которая терялась в облаках, он снисходительно наблюдал за малюсенькими отщепенцами-островками, которые были разбросаны по всему Океану до самого горизонта. Нет, он не завидовал собратьям, бывший Остров был выше подобных примитивных чувств. Но порой нечто запоздало-щемящее, против его воли, и только по своему хотению… раскаляло внутренности так, что гейзеры начинали бить с утроенной силой, водопады ускоряли свой и без того бешеный бег, а реки выходили из берегов совсем не по сезону.
Люди в таких случаях, вспоминая старинные сказки и мифы, говорили, глядя почему-то на небо: «Ничего не поделаешь… стихийное бедствие… почти, как на Земле…»
Зима. Что делать нам в деревне? Я встречаю
Слугу, несущего мне утром чашку чаю,
Вопросами: тепло ль? утихла ли метель?
Пороша есть иль нет? и можно ли постель
Покинуть для седла, иль лучше до обеда
Возиться с старыми журналами соседа?
Пороша. Мы встаем, и тотчас на коня,
И рысью по полю при первом свете дня;
Арапники в руках, собаки вслед за нами;
Глядим на бледный снег прилежными глазами;
Кружимся, рыскаем и поздней уж порой,
Двух зайцев протравив, являемся домой.
Куда как весело! Вот вечер: вьюга воет;
Свеча темно горит; стесняясь, сердце ноет;
По капле, медленно глотаю скуки яд.
Читать хочу; глаза над буквами скользят,
А мысли далеко... Я книгу закрываю;
Беру перо, сижу; насильно вырываю
У музы дремлющей несвязные слова.
Ко звуку звук нейдет... Теряю все права
Над рифмой, над моей прислужницею странной:
Стих вяло тянется, холодный и туманный.
Усталый, с лирою я прекращаю спор,
Иду в гостиную; там слышу разговор
О близких выборах, о сахарном заводе;
Хозяйка хмурится в подобие погоде,
Стальными спицами проворно шевеля,
Иль про червонного гадает короля.
Тоска! Так день за днем идет в уединеньи!
Но если под вечер в печальное селенье,
Когда за шашками сижу я в уголке,
Приедет издали в кибитке иль возке
Нежданая семья: старушка, две девицы
(Две белокурые, две стройные сестрицы),-
Как оживляется глухая сторона!
Как жизнь, о боже мой, становится полна!
Сначала косвенно-внимательные взоры,
Потом слов несколько, потом и разговоры,
А там и дружный смех, и песни вечерком,
И вальсы резвые, и шопот за столом,
И взоры томные, и ветреные речи,
На узкой лестнице замедленные встречи;
И дева в сумерки выходит на крыльцо:
Открыты шея, грудь, и вьюга ей в лицо!
Но бури севера не вредны русской розе.
Как жарко поцелуй пылает на морозе!
Как дева русская свежа в пыли снегов!
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
