|
Первое, что узнаешь в жизни, — это что ты дурак. Последнее, что узнаешь, — это что ты все тот же дурак (Рэй Брэдбери)
Проза
Все произведения Избранное - Серебро Избранное - ЗолотоК списку произведений
За столом сидели двое | Тишину прервала её фраза.
- Садись пить чай.
Он послушно опустился на стул. Через секунду чашки с питьём оказались на столе. Она села напротив, аккуратно обняла свою ладонью. Как будто замерзла.
- А ты знаешь, что кипяток остывает примерно на пять градусов за первую минуту?
Она улыбнулась и покачала головой. Конечно, знала, Он часто говорил эту фразу.
Как странно. Он начисто забывал некоторые мелочи и не обращал внимания на несуразицу в жизни, зато прекрасно помнил все истории, которые рассказывал ей за чаем по вечерам.
Так продолжалось уже около полугода, как только поставили диагноз. Как ни странно, но Он об этом почти сразу же забыл, зато начал рассказывать ей истории.
Они всегда были разными, про совсем не связанные между собой вещи, но во всех прослеживалась какая-то глубинная линия. Она была не видна на первый взгляд, однако за то время, что история развивалась, единое повествование обретало форму и наполнялось деталями.
Врачи говорили, что это реакция на головную боль. Такой способ отвлечься. Тем более сами рассказы были настолько далеки от реальности, что казались сущей выдумкой.
Она помнила, что говорили врачи, в отличие от Него. Вначале будет еще неплохо, потом головные боли усилятся. Вполне возможны и галлюцинации, к которым и могли относиться все эти истории. Слишком они были нереальны, слишком походили на детские сказки…
Он сделал глоток из своей чашки.
- Какой необычный вкус.
Она опять улыбнулась, с чуть заметным оттенком сострадания. Вкус у его напитка действительно был необычным, главным образом из-за того, что это был не чай. Но для него не было большой разницы, и его связь с реальностью постепенно утрачивалась. Если он верит, что пьёт чай – его не нужно разубеждать. Иначе станет только хуже.
Он забыл об этом, как и о многом другом. Забыл, что видит галлюцинации и просто считал их своими фантазиями. Тогда, полгода назад, его реакция была бурной. Он хотел покончить с собой, и знал сотню способов это сделать.
Но она попросила его остаться. И он пообещал. Что будет с ней сколько сможет, и будет рассказывать ей истории. Об этом он не забыл, это была важная для него вещь.
Еще один глоток адской смеси из чашки. Большие дозы успокоительных и антиконвульсантов, вкупе с обезболивающими – чтобы снять нагрузку с воспалённого мозга. Может быть, сегодня ему опять удастся заснуть.
Она помнила, что должно быть потом. Когда лекарства перестанут помогать, начнутся припадки. Один за другим, всё чаще и чаще, пока он наконец не впадёт в кому. «Оперировать нельзя», - говорили врачи, - «это убьёт его».
Она помнила каждое слово, в отличи от него. Для него шок стал спасением, он напрочь забыл о тех событиях. «Опухоль слишком глубоко, и растёт очень быстро».
Тогда, полгода назад, ему давали три месяца. А он забыл об этом и продолжал рассказывать ей свою историю.
А она с горечью и благодарностью каждый вечер погружалась в его выдуманный мир, боясь и зная, что скоро он уже закончится.
Еще глоток той самой смеси.
- Ну вот, - подытожил он, мягко улыбаясь и глядя ей в глаза, - ты всё еще хочешь знать продолжение истории?
А она улыбнулась в ответ, смахнула выступившую вдруг слезу и с готовностью кивнула головой. | |
Ваши комментарииЧтобы оставить комментарий необходимо авторизоваться |
Тихо, тихо ползи,
Улитка, по склону Фудзи,
Вверх, до самых высот!
Кобаяси Исса
 Авторизация Камертон
Той ночью позвонили невпопад.
Я спал, как ствол, а сын, как малый веник,
И только сердце разом – на попа,
Как пред войной или утерей денег.
Мы с сыном живы, как на небесах.
Не знаем дней, не помним о часах,
Не водим баб, не осуждаем власти,
Беседуем неспешно, по мужски,
Включаем телевизор от тоски,
Гостей не ждем и уплетаем сласти.
Глухая ночь, невнятные дела.
Темно дышать, хоть лампочка цела,
Душа блажит, и томно ей, и тошно.
Смотрю в глазок, а там белым-бела
Стоит она, кого там нету точно,
Поскольку третий год, как умерла.
Глядит – не вижу. Говорит – а я
Оглох, не разбираю ничего –
Сам хоронил! Сам провожал до ямы!
Хотел и сам остаться в яме той,
Сам бросил горсть, сам укрывал плитой,
Сам резал вены, сам заштопал шрамы.
И вот она пришла к себе домой.
Ночь нежная, как сыр в слезах и дырах,
И знаю, что жена – в земле сырой,
А все-таки дивлюсь, как на подарок.
Припомнил все, что бабки говорят:
Мол, впустишь, – и с когтями налетят,
Перекрестись – рассыплется, как пудра.
Дрожу, как лес, шарахаюсь, как зверь,
Но – что ж теперь? – нашариваю дверь,
И открываю, и за дверью утро.
В чужой обувке, в мамином платке,
Чуть волосы длинней, чуть щеки впали,
Без зонтика, без сумки, налегке,
Да помнится, без них и отпевали.
И улыбается, как Божий день.
А руки-то замерзли, ну надень,
И куртку ей сую, какая ближе,
Наш сын бормочет, думая во сне,
А тут – она: то к двери, то к стене,
То вижу я ее, а то не вижу,
То вижу: вот. Тихонечко, как встарь,
Сидим на кухне, чайник выкипает,
А сердце озирается, как тварь,
Когда ее на рынке покупают.
Туда-сюда, на край и на краю,
Сперва "она", потом – "не узнаю",
Сперва "оно", потом – "сейчас завою".
Она-оно и впрямь, как не своя,
Попросишь: "ты?", – ответит глухо: "я",
И вновь сидит, как ватник с головою.
Я плед принес, я переставил стул.
(– Как там, темно? Тепло? Неволя? Воля?)
Я к сыну заглянул и подоткнул.
(– Спроси о нем, о мне, о тяжело ли?)
Она молчит, и волосы в пыли,
Как будто под землей на край земли
Все шла и шла, и вышла, где попало.
И сидя спит, дыша и не дыша.
И я при ней, реша и не реша,
Хочу ли я, чтобы она пропала.
И – не пропала, хоть перекрестил.
Слегка осела. Малость потемнела.
Чуть простонала от утраты сил.
А может, просто руку потянула.
Еще немного, и проснется сын.
Захочет молока и колбасы,
Пройдет на кухню, где она за чаем.
Откроет дверь. Потом откроет рот.
Она ему намажет бутерброд.
И это – счастье, мы его и чаем.
А я ведь помню, как оно – оно,
Когда полгода, как похоронили,
И как себя положишь под окно
И там лежишь обмылком карамели.
Как учишься вставать топ-топ без тапок.
Как регулировать сердечный топот.
Как ставить суп. Как – видишь? – не курить.
Как замечать, что на рубашке пятна,
И обращать рыдания обратно,
К источнику, и воду перекрыть.
Как засыпать душой, как порошком,
Недавнее безоблачное фото, –
УмнУю куклу с розовым брюшком,
Улыбку без отчетливого фона,
Два глаза, уверяющие: "друг".
Смешное платье. Очертанья рук.
Грядущее – последнюю надежду,
Ту, будущую женщину, в раю
Ходящую, твою и не твою,
В посмертную одетую одежду.
– Как добиралась? Долго ли ждала?
Как дом нашла? Как вспоминала номер?
Замерзла? Где очнулась? Как дела?
(Весь свет включен, как будто кто-то помер.)
Поспи еще немного, полчаса.
Напра-нале шаги и голоса,
Соседи, как под радио, проснулись,
И странно мне – еще совсем темно,
Но чудно знать: как выглянешь в окно –
Весь двор в огнях, как будто в с е вернулись.
Все мамы-папы, жены-дочеря,
Пугая новым, радуя знакомым,
Воскресли и вернулись вечерять,
И засветло являются знакомым.
Из крематорской пыли номерной,
Со всех погостов памяти земной,
Из мглы пустынь, из сердцевины вьюги, –
Одолевают внешнюю тюрьму,
Переплывают внутреннюю тьму
И заново нуждаются друг в друге.
Еще немного, и проснется сын.
Захочет молока и колбасы,
Пройдет на кухню, где сидим за чаем.
Откроет дверь. Потом откроет рот.
Жена ему намажет бутерброд.
И это – счастье, а его и чаем.
– Бежала шла бежала впереди
Качнулся свет как лезвие в груди
Еще сильней бежала шла устала
Лежала на земле обратно шла
На нет сошла бы и совсем ушла
Да утро наступило и настало. |
|
