Итак, я всё-таки вырвалась в Китай. Вопреки всему. Или благодаря Всевышнему.
В Раздольном в наш автобус села объёмистая барышня а-ля мегатонная звезда шоу «Однажды в России», лет 42 приблизительно. Круглое гладкое лицо без морщин, красная помада, ноги-тумбы и леопардовая накидка. На промежуточной остановке, во время инструктажа, проводимого руководителями групп, когда было объявлено, что продукты ввозить нельзя, она сильно огорчилась: «Как? И колбасу нельзя? И яйца?» Все присели- ехать в Китай со своей едой, когда русские там только и делают, что животы набивают китайскими деликатесами, по меньшей мере странно.
-И много яиц?- спрашивает руководша.
- Десяток. Домашние. Мама утром сварила, - прям пожалеть хотелось сразу и сиротку, и маму её…
Вспомнив, как однажды сама распихивала по карманам сосиски, купленные накануне для мужа и в итоге заночевавшие в сумке по причине моей забывчивости, на границе я посоветовала бедолаге сделать то же самое.
- Иир. А икру положи в капюшон мне, пожалуйста- Лена (так зовут красотку) поворачивается к мне спиной, откидывая капюшон. - И вторую банку туда же. И завязки завяжи.
- Лен, 2 банки же будут стукаться друг об друга, тебя сразу запеленгуют. Вторая банка утонула в одном из карманов, но следом за ней в воздухе возник батон колбасы толщиной в мужскую руку и длиной сантиметров около 40.
И сразу же исчез в декольте красотки.
- Колбасу- в сиси- комментирует она.
- Хорошо, когда сиси позволяют- добавляю я.
Колбаса в своём новом обиталище визуально вообще никак не определялась, поэтому границу наша группа прошла совершенно спокойно.
Сижу, освещаемый сверху,
Я в комнате круглой моей.
Смотрю в штукатурное небо
На солнце в шестнадцать свечей.
Кругом - освещенные тоже,
И стулья, и стол, и кровать.
Сижу - и в смущеньи не знаю,
Куда бы мне руки девать.
Морозные белые пальмы
На стеклах беззвучно цветут.
Часы с металлическим шумом
В жилетном кармане идут.
О, косная, нищая скудость
Безвыходной жизни моей!
Кому мне поведать, как жалко
Себя и всех этих вещей?
И я начинаю качаться,
Колени обнявши свои,
И вдруг начинаю стихами
С собой говорить в забытьи.
Бессвязные, страстные речи!
Нельзя в них понять ничего,
Но звуки правдивее смысла
И слово сильнее всего.
И музыка, музыка, музыка
Вплетается в пенье мое,
И узкое, узкое, узкое
Пронзает меня лезвие.
Я сам над собой вырастаю,
Над мертвым встаю бытием,
Стопами в подземное пламя,
В текучие звезды челом.
И вижу большими глазами
Глазами, быть может, змеи,
Как пению дикому внемлют
Несчастные вещи мои.
И в плавный, вращательный танец
Вся комната мерно идет,
И кто-то тяжелую лиру
Мне в руки сквозь ветер дает.
И нет штукатурного неба
И солнца в шестнадцать свечей:
На гладкие черные скалы
Стопы опирает - Орфей.
1921
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
